Главная / Газета 10 Октября 2012 г. 00:00 / Общество

«У нас никогда не было традиций прозрачности власти»

Директор Центра антикоррупционных исследований Transparency International Елена Панфилова

МАРГАРИТА АЛЕХИНА

На днях Центр антикоррупционных исследований Transparency International опубликовал рейтинг прозрачности правительств республик бывшего СССР. Директор Transparency International Елена ПАНФИЛОВА рассказала «НИ», как влияет на уровень коррупции стремление страны интегрироваться с Россией, в какой мере участие в Таможенном союзе поможет бороться со взяточничеством и почему многие коррупционные схемы не изменились с советских времен.

shadow
– Чиновники утверждают, что благодаря участию в Таможенном союзе коррупция снизится, так как таможенники будут стесняться брать взятку при наблюдателе из союзной республики. В какой мере это так?

– Ну, это вряд ли. Ведь если говорить о больших поставках, то давно уже не бегают по пакгаузам люди с конвертами. Им на смену пришли таможенные брокеры – люди вполне легальной профессии, которые за зарплату служат посредниками при возникновении проблем с оформлением таможенных грузов. Как они это делают? Как они ускоряют таможенный процесс? Большая загадка. Так что таможенная коррупция сейчас на принципиально ином технологическом уровне, и наблюдатели вряд ли смогут ее контролировать.

– С другой стороны, есть мнение, что Таможенный союз на коррупцию повлияет негативно, потому что появятся новые чиновники, которые тоже будут брать взятки.

– Там, где есть бюрократы, есть возможность коррупции, это верно. А при отсутствии контроля эта возможность немедленно превращается в реальность. Но я не думаю, что Таможенный союз сильно ухудшит ситуацию. При уже имеющемся объеме рентоориентированной бюрократии лишние 25, 250 или даже 2500 чиновников ничего не изменят. Ради эксперимента можно попробовать грузинскую модель: посадить чиновников в стеклянное здание под общественный надзор и посмотреть, что из этого получится. Хотя в странах, где коррупционные явления затронули практически все виды взаимоотношений граждан и власти, трудно построить островок прозрачности.

– По вашим исследованиям Грузия лидирует в рейтинге прозрачности работы правительства среди постсоветских республик. Индекс же восприятия коррупции наилучший в странах Прибалтики. Есть ли закономерность в том, что коррупции меньше всего в тех государствах, которые не стремятся интегрироваться с Россией?

– Наверное, есть, но категорически назвать эти страны самыми прозрачными было бы неправильно: всегда и везде есть детали. Например, у Литвы и Латвии огромное отставание от Эстонии.

– Эстония – как раз то государство, с которым у нас чаще всего возникают политические разногласия. Например, по поводу оценки Второй мировой войны.

– Как связан их низкий уровень коррупции с нашими напряженными отношениями, я не знаю. Есть прогресс и у тех стран, которые нам близки. Например, Азербайджан и Казахстан участвуют во всех международных антикоррупционных инициативах. Они подключились к партнерству «Открытое правительство», а мы – нет. Азербайджан развивает программу, о которой у нас вообще нет речи, – Инициативу прозрачности добывающих отраслей. Хотя, казалось бы, это такая же страна, как и мы, не очень спешно вылезающая из своего прошлого.

– Почему одни бывшие советские республики успешно борются с коррупцией, а другие – нет?

– Большинство стран бывшего СССР объединяет то же, что фундаментально отличает нас от Прибалтики: у нас вообще никогда не было традиций прозрачности власти. Прибалтийские страны худо-бедно сохранили близость к европейской демократии, так как позже присоединились к СССР и раньше из него вышли. А в нашей антикоррупционной терминологии слово «прозрачность» появляется, вы удивитесь, после 2000–2001 года. Ранее никакой открытости у нас не было и быть не могло: царская власть перед холопами не отчитывалась, советская отчитывалась в формате съездов, что трудно назвать прозрачностью. До сих пор у нас очень многие люди во власти концептуально не понимают, что такое конфликт интересов. А это фундаментальное антикоррупционное понятие. Они смеются в лицо и говорят: «У всех же есть где-нибудь брат в бизнесе или жена. Что ж я не помогу? Так ведь все делают». То есть нет осознания того, что использование своего служебного положения для помощи бизнесу брата – это тоже коррупция.

– Нам можно брать пример с Грузии?

– В части прозрачности властных структур и конкретно полиции Грузия, конечно, совершила рывок. Но это не значит, что они полностью избавились от коррупции. Там пока осуществили только два проекта – полиция и регистрирующие органы. Но недавний тюремный скандал (связанный с пытками в грузинских тюрьмах. – «НИ») показал, что у них и в пенитенциарной системе, и в системе МВД всякое бывает. Есть еще такие формы коррупции, как непотизм или кумовство. Большая политическая коррупция наверняка никуда не делась. Я думаю, если мы проанализируем грузинское государство, мы увидим, что в регистрирующих органах действительно заработало одно окно, и бизнес можно зарегистрировать за два дня, а паспорт получить – за день. Но если копнуть в образование, в социалку, найдется множество проблем. Это как у человека была температура 40, а стала 38: в целом легче, но до полного здоровья пока далеко. Чтобы все стало прозрачным, нужно 30 лет тяжкой работы.

– Но нам пока температуру даже снизить не удается. Что для этого нужно?

– Политическая воля. Совпадение желания, наличия знающих и умеющих людей на руководящих постах и общественной поддержки. У нас политическая воля очень флюктуирующая, ее трудно считывать. И у нас недостаточно подготовленных людей, которые на постоянной основе занимались бы вопросами прозрачности публичного сектора, построением институтов. В отличие от спецов по собственно поимке коррупционеров, которых довольно много. Общественная поддержка у нас тоже флюктуирующая, потому что изрядное число наших соотечественников по большому счету не хочет никакой борьбы с коррупцией. Они хотят борьбы с коррупционерами. Рассуждают так: министров, которые живут не по средствам, надо сажать на кол, но делать это нужно так, чтобы у меня лично осталась возможность пристроить сына в вуз или организовать оптовую поставку производимых мною обувных стелек в ведомство, где работает знакомый. Это лечится очень-очень длительным повторением правил, которые общество само для себя создает. На протяжении двух, трех, четырех поколений. Поэтому мне смешно, когда говорят: «Мы разработаем антикоррупционную стратегию и посмотрим на результаты следующей весной». Все говорят: сингапурское чудо! Но все забывают, что Ли Куан Ю организовал бюро по расследованию коррупции в середине 60-х годов, а устойчивые результаты проявились в начале 90-х.

– Как различается коррупция в странах СНГ?

– Никак. Совершенно неважно, куда коррупция прячется, и берут ли борзыми щенками или электронным переводом. Базовые схемы откатов на госзакупках, например, действуют с советского времени. Только фамилии, ведомства и номенклатура закупаемого товара меняются.

– Как политическая свобода влияет на уровень коррупции?

– Есть две модели противодействия коррупции и построения прозрачности. Одна – жесткая, авторитарная, которая сработала разве что в Сингапуре. Еще в Гонконге, но в меньшей степени. Вторая модель построена на демократии как на антикоррупционном инструменте. Потому что низовая демократия, связанная с муниципалитетами, с местными сообществами, и демократическая избирательная система – это механизмы предотвращения консервации коррупционных элит. Жители муниципалитетов должны видеть взаимосвязь между человеком, за которого голосуют, и качеством и прозрачностью жизни вокруг. Представьте себе: там, где вы живете, разворовали все деньги. Детских площадок нет, крыши обваливаются, дороги разбиты. На выборах вы будете сознательно голосовать за тех, кто это сделал? Увы, у нас почти повсеместно так и происходит. Но по мере повышения уровня общественного сознания люди начинают понимать, что через выборы можно сменить тех, чье качество работы их не устраивает. И через повторение нехитрого упражнения под названием «осознанный выбор», через активное участие граждан в избирательном процессе демократические процедуры начинают работать как фильтр против коррумпированных чиновников.

– В наиболее продвинутых постсоветских странах все так и происходит?

– Прибалты очень стараются. Молдаване тоже. В странах Закавказья идет поступательный, но медленный процесс. Да, везде говорят о том, что активная жизненная позиция должна проявляться в первую очередь по отношению к тому месту, где ты живешь, к своему муниципалитету, а не к тому, что происходит в правительстве. Увы, порой у нас люди лучше знают, где и что делает какой министр, но понятия не имеют, кто отвечает за здравоохранение в их собственном районе, поселке или городе.

– Нужно ли выносить борьбу с коррупцией на надгосударственный уровень?

– Коррупция сама собой туда выносится. Она уже давно трансгранична. Факт коррупции может случиться в Кинешме, а все материальные доказательства будут в Ницце. Возникает вопрос: чья полиция должна это расследовать – наша или французская? К тому же все постсоветские страны смотрят на Россию, и от нас многое зависит. Я надеюсь, что лет за 10–15 мы как-то управимся с самыми чудовищными формами нашей коррупции – верхушечными, политическими. Задача ведь не стоит так, чтобы уничтожить коррупцию всю, какая есть – так не бывает. Для начала надо свести ее к социально приемлемому минимуму, чтобы она не угрожала устойчивости страны и поступательному экономическому развитию, оставалась на уровне отдельных всплесков алчности, которые приключаются везде, даже в Сингапуре. Какой бы фантастикой сегодня нам это ни казалось, но даже в нашей стране, со всеми ее хроническими и запущенными формами коррупционных отношений это вполне реально.

Опубликовано в номере «НИ» от 10 октября 2012 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: