Главная / Газета 16 Октября 2009 г. 00:00 / Общество

Памяти Михаила Поздняева

Сегодня мы будем прощаться с нашим товарищем и коллегой Михаилом Поздняевым. Так уж получилось, что похороны состоятся на девятый день со дня смерти, так что и провожать, и поминать будем одновременно. К этому печальному событию мы решили приурочить публикацию и Мишиных стихов и фрагментов Мишиной прозы. Одним из любимых жанров, в котором особенно удачно работал Миша, было интервью. За последние годы в нашей газете были опубликованы десятки его бесед с людьми самых разных профессий, вероисповеданий и возрастов. В январе 2006 года Михаил Поздняев стал лауреатом Национальной премии в области печатной прессы «Искра». Его признали лучшим интервьюером России. Вместе с тем, как это ни странно, сам Михаил, который был прекрасным собеседником, крайне редко становился героем интервью. Сегодня мы публикуем единственное найденное нами интервью с Мишей, вышедшее в печать в декабре 2003 года.

shadow

Михаил Поздняев:
«Религиозная жизнь Путина – это его privacy»

– Как вы можете сформулировать позицию «Новых Известий» в освещении религиозной темы?

– «Новые Известия» – ежедневная восьмиполосная газета. Постоянной религиозной рубрики у нее нет. Тексты на общественно-религиозные темы выходят на седьмой полосе – полосе «Общество». Политика газеты в подаче религиозной темы состоит в том, чтобы не сосредотачиваться на какой-то одной конфессии. Мы стараемся давать взвешенные оценки. Приветствуется не авторская, а скорее информационная и аналитическая журналистика. Моя личная установка такова: отмечать в этой теме не аппаратные события, торжественные конференции, заседания и празднования, о которых и так много говорят, а стараться найти темы неозвученные, которые в меньшей степени понятны светскому невоцерковленному читателю. Ведь некоторые, например, не подозревают, что кроме Русской православной церкви существуют и другие поместные церкви. Я стараюсь по возможности в своих текстах следовать двум установкам. Первое: в меру сил становиться на сторону меньшинства, так как история свидетельствует, что любое меньшинство, как правило, является гонимым. Второе: развенчивать миф, будто Церковь (я имею в виду Православную) представляют только иерархи, потому что самая важная работа, которая происходит в РПЦ, происходит в глубинке и на приходах.

– Нужно ли сегодня защищать РПЦ?

– Я сам прихожанин Русской православной церкви Московского патриархата. И думаю, что ее главная защита – поиск истины и справедливости. Очень подозрительно, что людей привлекает в православной церкви ее могущество. Сегодня, когда Церковь не гонима и открыта для всех, именно сегодня нужно говорить о проблемах, которые перед ней стоят.

В редакции «НИ» после награждения премией «Искра».
Фото: ВЛАДИМИР МАШАТИН
shadow – Как вы отбираете темы?

– Неинтересно писать о том, что лежит на поверхности, например о пасхальном или рождественском богослужении. Интересно писать о том, что обывателю не очевидно, например, о положении рядового духовенства. Под знаменем возвращения церкви имущества батюшка получает огромный деревенский храм и кладет жизнь, чтобы воссоздать его; он превращается из пастыря в хозяйственника – этот феномен в жизни современного духовенства мне интересен. Здесь неожиданный смысл приобретают слова «хочешь жить – умей вертеться»: «хочешь быть христианином – умей вертеться». Интересно писать о случаях взаимопонимания на жизненном уровне православных и инославных людей. Мне интересно писать об общих святынях Православной и Западной Церквей, например, о Туринской плащанице. Интересно писать о тех перегородках между конфессиями, которые не достигают небес.

– Не теряются ли религиозные материалы в общем потоке газетных публикаций?

– Нет. В газете есть информационный центр, который обозначает самые интересные темы. Довольно часто среди них появляются темы, связанные с религией. Они интересны современному читателю.

– Кто читает сегодня материалы о религии в светской прессе?

– Современный читатель светской прессы похож на первых христиан. Он абсолютно биполярный, он очень страстный, его в одинаковой степени волнуют сильные религиозные переживания и переживания телесные. Обычный читатель – это невоцерковленный человек, который бывает в церкви один раз в году на Пасху. Это человек, для которого даже сегодня, в эру информации, многое в религиозной теме остается непонятно. Серьезные вещи в контексте той или иной проблемы надо описывать так, чтобы они были понятны такому читателю. В этом журналист вынужден доходить до основополагающих, элементарных, катехизаторских сведений. Например, говоря о Декларации митрополита Сергия, приходится доходить до Вселенских соборов. Для обыкновенного читателя православие перемешалось с русской культурой и историей, эти понятия стали тождественными. В своем сознании он не разделяет религию и культуру.

– Каковы, с вашей точки зрения, функции Церкви в обществе?

– Я очень долго спорил с той точкой зрения, которую в середине 1990-х годов отстаивал Дмитрий Шушарин: будто православие, как и религия в целом, является социокультурным феноменом. Но это не так, иначе душа, добро и совесть – тоже понятия социокультурные. Если же говорить сегодня о Церкви в России как об институте, то, конечно, нужно говорить о церковной жизни как о социокультурном феномене, потому что она не является жизнью всего народа. Православие в широких массах распространено только как некоторый культурный пласт сознания, а не реальная вера. В 1988 году не произошло второго крещения Руси. И приходится повторить слова Лескова: Русь крещена, но не просвещена. Число крещеных и число храмов стремительно растет, а число реальных верующих – нет.

– По-вашему, Церковь как институт не справилась со своими функциями в условиях свободы?

– Я думаю, это происходит оттого, что Церковь, в силу своей консервативности, боится говорить с современными людьми на их языке. Мне любопытны в этом смысле опыты диакона Андрея Кураева, который говорит с молодежью в компании с Костей Кинчевым. Такие опыты не всегда вызывают у меня сочувствие, но они интересны. Можно сказать, что это популистские ходы, к которым прибегала Католическая Церковь еще в середине ХХ века. Но нет, это поиск адекватного диалога Церкви и общества, поиск понятной и доступной формы проповеди в современном обществе. Очень важно, когда о Церкви говорят на простом языке, как, например, митрополит Антоний (Блум) вел радиобеседы с Анатолием Гольдбергом – разговор верующего с неверующим.

– Нужно ли в таком случае и богослужение переводить на русский язык?

– Нет, богослужебный язык менять, с моей точки зрения, не надо. Для меня язык богослужения – это язык, который был дан свыше. В Церкви есть вещи неупразднимые. Это один из вопросов, которые для меня являются бесспорными, как и вопрос о календарном стиле. Это не обсуждается.

– Но, например, греки перешли на новый стиль.

– Да, а также грузины перешли и болгары перешли. Но к пользе ли это?

– Должна ли светская пресса заниматься созданием положительного образа Церкви?

– Не нужно популяризировать Церковь, она популярна сама по себе, и так уже в массовом сознании сложился ее положительный образ. Сейчас сформировалось такое, свойственное для Католической Церкви, уважительное отношение к духовенству. Лучший пиар для Церкви – больше писать о простых верующих, об обыкновенных приходских батюшках. Нужно как можно больше пиарить рядовое духовенство, как можно больше говорить о молодых епископах (ведь сейчас появилось очень много интеллигентных епископов!). Расстановка сил в сегодняшнем епископате совершенно иная, нежели при патриархе Пимене, когда в епископате существовали две партии: украинская и никодимовская. Ситуация очень сильно поменялась.

– Возможна ли проповедь на страницах светской прессы и в каком формате?

– Безусловно, возможна. Например, в «Огоньке» я вел цикл бесед с отцом Георгием Чистяковым, который назывался «Простые истины». Отец Георгий высказывался по актуальным поводам от первого лица. Он рассуждал о происходящих событиях с позиций православного священника, например, о взрыве в переходе на Пушкинской площади. Такая проповедь возможна. А проповедь в традиционном понимании, которая возможна в приходских газетах, на страницах светских газет будет выглядеть нелепо.

– Каким должно быть место религии среди других информационных тем?

– Религия может занимать любое место. Она, как ни одна другая тема, может совершать свободный дрейф в этом рейтинге от политики до культуры. Политику, конечно, никогда не сдвинешь на место погоды, а погоду крайне редко поставишь на первую полосу. Мне кажется, что идеальной была бы такая подача религиозного материала, чтобы читатель, прочитав статью, сказал: «Да, это круто!» Религиозная тема должна идти в ежедневном режиме, а не как отдельное приложение к газете. Ее нельзя выделять из общего информационного потока. Очень интересно то, что отчасти делают Александр Архангельский и Максим Соколов. Они вкрапляют в текст, не относящийся непосредственно к религиозной тематике, какие-то религиозные оценки, расставляют какие-то религиозные акценты. На мой взгляд, не бывает «религиозных журналистов», бывают верующие и неверующие журналисты. Журналист – он либо журналист, либо нет. Само понятие «религиозный журналист», «религиозный публицист» звучит очень странно. Правильнее было бы сказать «журналист, пишущий на религиозные темы».

– Присутствует ли в политике религиозная составляющая, и насколько она сильна?

– Нет, в политике слишком много лжи. Например, я совершенно не согласен с общераспространенным мнением о религиозности нашего президента. Понятно, что религиозная жизнь Путина – это его privacy, его частная жизнь. Но я, к сожалению, не могу назвать ни одного его поступка в качестве президента, который свидетельствовал бы о проявлении его религиозности как политика. Он может перекреститься и поцеловать икону, но я не скажу, что президент России – православный христианин. Православие – это общий современный стиль власти в нашей стране. Сегодня власти не гонители, но если завтра изменится курс, то они погонят с такой силой, которая не снилась гонителям хрущевских времен. Вместе с тем Путин очень четко позиционирует себя как главу многонационального государства, в его высказываниях никогда не было намека на шовинистические взгляды. Его образ – это образ такого воспитанного питерского европейского господина.

– Нужно ли, с вашей точки зрения, придавать православию статус государственной религии?

– Не обязательно легитимировать существующие вещи. Зачем признавать православие в качестве государственной религии, если она уже по факту такова? Есть ли в стране хоть одна религия или юрисдикция, которая могла бы сравниться с Московской Патриархией по своему могуществу? Вторые по численности мусульмане расколоты. Они, как в квартете Крылова, не могут договориться.

– Ваши собственные религиозные взгляды влияют на ваши статьи?

– Разве журналист работает из убеждений, из каких-то святых высоких соображений? Нет, конечно, журналист работает, потому что ему деньги платят, остается только не врать и подлостей не делать. Я прекрасно понимаю, что журналистика для меня – добыча хлеба насущного. Главное, не заблуждаться. Некоторые журналисты сами признают, что им платят деньги за то, что они делают подлости и врут.

ФИЛИПП ЩИПКОВ, специальный корреспондент РИА Новости

19 декабря 2003 года. Опубликовано в книге Филиппа Щипкова «Религия в современной информационной политике» М., 2005


Михаил Константинович ПОЗДНЯЕВ родился в 1953 году. По образованию – филолог. Работал в литературной редакции на Всесоюзном радио, в журнале «Сельская молодежь», газете «Семья», журнале «Столица», «Общей газете», «Огоньке». С сентября 2003 года – обозреватель «Новых Известий».


Из книги «Лазарева суббота»

Жизнь после смерти

Бог меня смирил, сломал мне ключицу,
под Страстную, в Лазареву Субботу.
– Айболит! Айболит! Как мне жить? – Лечиться.
Всякую житейскую отложить заботу.

– Как же отложить?! У меня ж такое!
У меня такой наворот по жизни!
– Ты лечись. Оставь наворот в покое:
сам собой развяжется, только свистни.

Я послушал доктора, после Пасхи
бросил наворот и засел в деревне,
перед сном читая крестнику сказки
о Золотом Петушке и Мертвой Царевне.

А как он уснет – я и сам залягу:
под спиною польта, в изголовье «Гжелка»,
и рассвет в окне сродни белому флагу,
и уж так мне жалко себя, так жалко.

Левою рукой скручу «козью ножку»,
прокричу во тьму кому-то: «Не смейте!»
В общем, начал я смердеть понемножку,
то есть жить, по Роузу, после смерти.

Просмердел до Троицы. Кость не срасталась.
За сараем груда пустых бутылок.
В жизни после смерти наступила старость.
А я все лежу – кулак под затылок.

Сказок уже крестнику не читаю,
про камыш пою да про полюшко-поле,
сам себя за мученика почитаю,
сам себе молюсь и кривлюсь от боли.

Только раз, под утро, будто бы лазер
грудь мою рассек, аж я вжался в польта.
Голос чей-то звал меня: «Лазарь! Лазарь!
Выходи!» – как мыши кота Леопольда.

Мучительно, медленно, с треском, с хрустом
я восстал с продавленныя кровати,
то ли перегаром разя, то ли дустом,
то ли нафталином, как польта на вате.

И – что тот камыш из песни, – качаясь,
начал гробовой отваливать камень,
просмердев насквозь и все ж не отчаясь
вновь тебя обеими оплести руками.


Элегия,
навеянная статьей,
в которой автор назван был
последним хорошим советским поэтом,
что и не знаешь, как понимать:
как приговор или амнистию

Дмитрию Быкову


Я последний хороший советский поэт
(написал в «НЛО» Кулаков).

Я поскребыш, осадок, подонок, послед,
я посол из страны дураков.
Я селедка балтийская, пряный посол,
в Бухаре, в чайхане, в ноябре,
серебром отливает мой тесный камзол,
борода и усы в серебре.

Я последний хороший советский поэт,
и не больше не меньше того.
Все, о чем я вам пел,– это жалкий скелет,
бедный Юрик. Я видел его:
на шнурки наступая, он шествовал в тлен,
а кругом ни просвета, ни зги.
И салюта победного ацетилен
изъязвил мне глаза и мозги.

И поэтому я после первой пою,
что бывают названья у зим,
а приняв по второй, почему-то пою
про «зеленое море тайги»,
а последний стакан опрокинув, пою:
«Артиллерия бьет по своим»
и, держа его перед глазами, пою:
«Не сдаются «Варягу» враги!»

Я последний хороший советский балет,
я последний троллейбус и звездный билет,
бочкотара, последний звонок.
И последний хороший советский предмет
размещен у меня между ног.
........................................
Мой последний читатель! шампанским залей
и заешь бомарше свой зевок.
Потому что совок я по крови своей,
и поймет меня только совок.




Два поэта – Михаил Поздняев и Давид Самойлов. 1982 г.
shadow

Из недописанной книги «Фотоувеличение»

От автора

Двадцать лет назад мудрый, как змий, Межиров при дарении мною книжки «Белый тополь», в ответ на сетования, что-де вот не все напечатано, как было написано, молвил: «Милый Миша, запомните, книга стихов не пишется – складывается. Как жизнь... Или не складывается. Как жизнь…» Я запомнил. И прошло двадцать лет, и что-то сложилось – и не вышла вторая моя книга, «За оврагом», и что-то не сложилось – и вышла третья, «Лазарева суббота», и теперь я думаю: вообще, в идеале, книга стихов должна быть одна. Как жизнь. Я так думаю, просыпаясь, каждое утро... Название книги «Фотоувеличение. 14 писем в город С.» – отсыл не только к одному из культовых фильмов 60-х годов ХХ века (герой которого, ненароком увидев и разглядев нечто, понял: жизнь идет прахом, и складывается что-то совсем другое), но и к житию св. мучениц Фотины, Фотиды и Фото, казненных в 60-х годах I века (их же память совершаем 20 марта/2 апреля). Кое-кто считает, что все три имени, означающие «свет», принадлежали одной и той же бедной самарянке… Свет, изливаясь на прах, способен творить чудеса. Пыль, клубящаяся в солнечном луче, сверкает ярче всех сокровищ Гарун аль Рашида... Сложилась ли книга? Не знаю. Сложится ли жизнь?..

Первая колыбельная

Знала бы ты, что за блаженство писать к тебе
каждую ночь и не рассчитывать на ответ.
В клочья порви и этот конверт и скажи судьбе-
дурочке: «Доброй ночи», разденься, выключи свет

и засыпай, скорей засыпай, мерцающая в ночи,
дабы я мог у постели твоей на полу присесть
и, озаренный тобою, будто огнем свечи,
пальцем по воздуху все написать, как есть,

а вовсе не как ты думаешь, разрывая в клочки
письма, из ящика вынутые поутру, на бегу.
Знала бы ты, как мерцаешь: прямо как светлячки!
Пальцем вожу по воздуху, глаз отвесть не могу –

как ты мерцаешь! Об этом, собственно, речь веду,
только об этом: каждая моя ночь отныне светла,
каждое утро сиятельно. Прости, я скоро уйду,
чтобы тебя, проснувшуюся, в чем тебя мать родила,

не испугать. Но знала бы ты: что за блаженство плести
каждую ночь паутину, вить кружево из словес,
не разрешенных, запретных. Я ухожу, прости.
Позволь еще два словечка, последние – Love и Yes –

вышить на сотканном за ночь облачении и, как тень,
поспешить истаять при виде затрепетавших вежд,
зная о том, что хитон сей, не зная о том весь день,
ты носишь на голое тело под спудом земных одежд.


Любовь к двум апельсинам

… Когда мне должно было исполниться десять лет, мама спросила, что бы я хотел получить в подарок. Я сказал ей, не задумавшись: «Апельсинов. Кило два-три». Тогда маленьких апельсинов совсем в магазинах не продавали, а на рынках подавно, – там вообще тогда ни бананов, ни киви, ни ананасов продавать не разрешали. Может, потому, что их и не было. Там картошку продавали, капусту, яблоки, а летом клубнику и черешню. А я зимой родился. И апельсины тогда любил до какого-то умоисступления. За ними, кстати, надо было еще отстоять очередь. Соседи к нам прибегали: «На углу Лефортовского продают апельсины! Мы вам заняли!» Зимой полтора часа в очереди очень зябко стоять. Зато потом… Какая-то «Поэма экстаза». Или, как музыканты хохмят, «Поем я из таза». Бабушка моя из корок апельсиновых варила варенье, давая мне прямо из тазика пенки ложкой вытаскивать, и еще она хворост сладкий делала из корок апельсиновых: на вощеной бумаге мелко нарезанные и густо сдобренные сахарным песком корки рассыпала и прятала на шкаф от меня, чтоб они там сохли... Короче говоря, мама подарила мне в день рождения три килограмма большущих-пребольшущих апельсинов. Шесть штук. Я пошел в школу, не съев ни одного, только ногтем один из них поскреб и съел то, что забилось мне под ноготь, ямку такую маленькую сделал на апельсине, похожую на лунный кратер. А когда я вернулся, то бабушке соврал, что пообедал в школе, и уединился, забыл теперь уже где. Ме-е-едленно все шесть штук расчленил и разложил на столе горками: отдельно корки, отдельно дольки очищенные, пленочки, бережно с них снятые, потом разные беленькие ниточки и веревочки. И все это, начав с долек и кончая ниточками-веревочками, быстро-быстро съел! Нет, вру, не все: корки я гордо на кухню бабушке отнес, но только цедру, потому что предварительно, мыча и чавкая, выгрыз все, что располагается между цедрой и самим апельсином, его подкожный слой, так сказать. И я не умер! И живот не болел! И я был счастлив! И я даже рук потом не помыл и ходил целый день, их облизывая и обнюхивая! Вот как я отметил свое десятилетие.

Exegi monumentum

Илия, Александр, Наталия, Елизавета,
это ваш отец. Простите его за это.
Ваш отец в долгах, как в шелках, сидит перед вами:
не борец, не храбрец – подлец, иными словами.

Не хотите – не слушайте; может, потом прочтете.
Получилось так, что, при самом грубом подсчете,
я сменил, не имея ни повода, ни желанья,
два десятка мест постоянного проживанья.

Даже двадцать одно. То, что нынче, двадцать второе.
Перебор, если сравнивать жизнь с картежной игрою.
Только жизнь, как пел Булат, не игра – дорога.
Хоть и дальняя, но от порога и до порога.

Вы поверьте мне, если кто из вас меня помнит:
моя жизнь была анфиладою разных комнат:
кабинетов, гостиных, кухонь и спален, спален –
оглянуться страшно, ползя на свет из развалин.

У Модеста Петровича – мы с ним кое в чем схожи,
и не только инициалами, о чем позже,
как-нибудь в другой раз, – есть одно сочиненье, «В детской».
Ты, Наташа, знаешь...
Я человек советский,
слишком поздно его услышал – не то б иначе
получилось все в моей жизни:
я бы не начинал жить сначала, ходил бы из угла в угол
вашей детской, сажал на кровати вам новых кукол
и медведей плюшевых, а вечерами, сидя
на пороге детской, взирал, как, в упор не видя
своего отца, вы играете, мои чада, вчетвером...

Однажды ночью, выйдя из чата
и заметив в углу медведя с оторванной лапой,
пожалейте его, чем-то схожего с вашим папой.


Слова прощания
Владимир ВОЙНОВИЧ, писатель:
– Меня ошеломила эта новость. Михаил Поздняев был очень активным, талантливым, правдивым и острым журналистом. Я долго работал с ним в «Новых Известиях». Когда я писал автобиографические главы, он был моим редактором. Это был журналист близкого мне демократического образа мысли. Он писал о вещах, о которых сейчас не каждый решается писать. Михаил был и хорошим журналистом, и вдумчивым редактором. Это был замечательный человек. И время, на протяжении которого я с ним работал, я не забуду.

Равиль ГАЙНУТДИН, председатель Совета муфтиев России:
– В Совете муфтиев России с прискорбием восприняли известие о безвременной кончине корреспондента газеты «Новые Известия» Михаила Поздняева. Мы являемся постоянными читателями газеты и выражаем искренние чувства соболезнования и сопереживания коллективу, друзьям, родственникам покойного. Михаила Поздняева мы знали как автора публикаций, направленных на установление межконфессионального мира в российском обществе. Его работы были нацелены на создание атмосферы уважения между народами и религиями многонациональной России. Мы мусульмане, и в наших молитвах об умерших мы обращаемся к Всевышнему Аллаху принять душу вернувшегося к нему, одарить своей милостью и милосердием. Мы разделяем горечь и скорбь утраты.

Централизованная религиозная организация «Центр обществ сознания Кришны в России»
Уважаемые сотрудники газеты!
Позвольте от имени вайшнавов, последователей религиозной организации «Центр обществ сознания Кришны в России», выразить вам наши глубокие соболезнования в связи с кончиной известного публициста, религиозного обозревателя «Новых Известий», поэта Михаила Поздняева.
На протяжении многих лет он честно, объективно и талантливо отражал в прессе нашу бурную и порой совершенно сбивающую с толку непосвященного человека религиозную реальность. Из-под его золотого пера исходили ясные, в меру сатирические и в меру наставительные мысли, сразу становившиеся статистическим прецедентом религиозной жизни нашей страны.
При встрече с ним можно было только удивляться его энергичности и способности увидеть в любой новости нечто значимое. Он называл себя православным, но одинаково легко чувствовал переживания верующего любого вероисповедания, независимо от степени «традиционности», умел слушать и слышать.
Благодаря этим своим качествам Михаил встал в ряд лучших в России журналистов, понимающих не только религиозное, но и проблемы расовые и этнические. В 2004 году Михаил стал одним из победителей журналистского общероссийского конкурса по этим острейшим социальным и нравственным темам.
Михаил посвящал свои публикации и российским вайшнавам. Он не мог оставаться безучастным, видя несправедливость в отношении религиозных меньшинств.
Михаил Поздняев, поэт и религиозный публицист, человек и гражданин, навсегда останется в нашей памяти.
Президент ЦОСКР Радха Дамодар (С. Зуев)

«Смерть полууслышанного»
Памяти Михаила Поздняева

Он – из полууслышанных,
полупонятых,
человек не для всех
и поэт не для всех.
Может, стал из немногих,
до слуха Господнего поднятых:
понят Богом,
с душою побольше, чем лишь человек.
Понятые истории –
все из непонятых,
но, что шепчут они
и царапают по ночам,
не развеется ни по кострам инквизиций,
ни по ветру,
став и после любого потопа
началом начал.
Тонет всё,
лишь душа не бывает потоплена.
Может, выбор нас всех жесточайше неумолим:
или быть в этой жизни услышанным толпами,
или быть после жизни услышанным
Богом самим?!

Евгений ЕВТУШЕНКО
Написано в ночь с 8 на 9 октября 2009 года

Опубликовано в номере «НИ» от 16 октября 2009 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: