Михаил Трепашкин

– Помните тот день, когда вас арестовали в первый раз?

– Еще как! 22 октября 2003 года я ехал на автомобиле в Дмитров, когда меня остановили сотрудники ДПС. Начали обыскивать автомобиль и прямо на моих глазах, даже не стесняясь, бросили в салон сумку, а через несколько секунд эту же сумку, в которой, как выяснилось, лежал пистолет, «нашли» в моей машине. С этого все и началось. Потом в моей квартире устроили обыск и якобы обнаружили там патроны, а позже обвинили в разглашении государственной тайны – по версии следователей, я после обыска передал секретные документы о взрывах жилых домов третьему лицу. Кстати, насчет пистолета – милиционеры утверждали, что нашли сумку с оружием под задним сиденьем моего автомобиля. Мы провели следственный эксперимент – сумка эта не умещалась под задним сиденьем.

– Тем не менее вас поместили в СИЗО…

– Да. Я тогда сразу понял, что это надолго. После ареста у меня не было почти никакой надежды на то, что вскоре удастся оправдаться. Ведь я не заручился поддержкой со стороны властных, влиятельных людей. Вступались только адвокаты и правозащитники, мнение которых, к сожалению, игнорировалось и которые не могли помочь мне быстро выйти на свободу. Зато боевой дух мне здорово поднимали российские, американские, английские и даже немецкие правозащитные организации, журналисты. Я принялся активно писать жалобы, кассации. Конечно, тяжелее всего было вынести тюремные условия. Первым делом меня водворили в изолятор временного содержания в Дмитрове. Там весь пол в камере залит какой-то грязной жижей. Как я потом понял, это текло из трубы. Дальняк (туалет) в углу ничем не отгорожен, просто дыра в полу. Туалетной бумаги нет, поэтому все стены измазаны, извините, фекалиями. Я был в стрессовом состоянии, думал, как выбраться, поэтому первое время сон не шел. Двое суток провел на ногах, и только на третьи отважился лечь на пол и вздремнуть на подстилке из своей же одежды. Проснулся посреди ночи от того, что по мне ползают какие-то твари – клопы, блохи, тараканы… Их днем не видно, а ночью они выползают из щелей в стене. Камера ими просто кишит. Как только рассвело, я накатал жалобу начальству изолятора. Через несколько дней принесли туалетную бумагу, тряпку и ведро с водой. Естественно, ни белья, ни матрасов не было. Поэтому спать можно было только на животе, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Клопов после моих жалоб морили дихлофосом и дустом – вместе с клопами чуть заключенных не перетравили. Кстати, клопам хоть бы хны – они еще больше обнаглели. Начали ползать не только ночью, но и днем, с потолка сыпались. Тогда я их стал в банку собирать и в спичечные коробки. Несколько таких коробков демонстративно принес в суд и открыл – судья закричала: «Уберите их, они мне уголовное дело съедят!»

– Как вас кормили?

– Как и всех зэков, практически ничем. Например, в Нижнем Тагиле, откуда меня в конце концов и выпустили, давали на весь день только полстакана холодного чая и кусок хлеба. Иногда приносили рыбьи хвосты, шкурки от фасоли.

– А как к вам относились другие заключенные?

– Меня многие узнавали в тюрьмах. Не то чтобы сразу в лицо, а так, в разговоре. Все интересовались мной главным образом потому, что я юрист, просили надзирателей подселить меня именно в их камеру, чтобы я круглосуточно консультации давал. А если не получалось, посылали записки с вопросами.

– Через надзирателей?

– Нет, этим за доставку платить надо, так что обходились без посредников. Вообще тюремная почта – это целая история. С верхнего этажа на нижний письма передают по неработающим трубам. А если окна камер друг напротив друга, тогда записку кладут в волан, привязанный к длинной нитке или веревке. Мне с такими воланами все время присылали вопросы по своим уголовным делам. А в благодарность кидали еще и пакетики с кофе.

– Чем вы занимались в тюрьме, кроме юридических консультаций? Какие книги читали?

– Да кроме консультаций времени ни на что не хватало. Иногда даже поспать не удавалось! Вы не представляете себе, что такое постоянные судебные заседания! Подъем в пять часов утра – надо ехать в суд. Меня передают от одних конвоиров к другим. Приезжаем. Я сижу в клетке в зале суда, до конца заседания «клюю носом», вечером узнаю, что утром снова ехать на слушания. В камеру меня привозят часа в 2–3 ночи. А в пять часов утра снова надо на сборку выходить. Иногда я засыпал прямо на скамье подсудимых. В общем, все мои занятия сводились к написанию жалоб, кассаций, заявлений. Этим я занимался постоянно, причем составлять документы приходилось стоя, при тусклом свете. Камеру забивали под завязку, мы даже спали по очереди. Днем мне, как авторитетному человеку, разрешали посидеть, но недолго. В общем, было не до книг. Но библиотека была только в «Матросской тишине», можно было брать что угодно, а в других изоляторах читать было нечего. В Волоколамске мне принесли томик стихов Фета, и потом каждые три часа спрашивали, прочитал я или еще нет.

– Где условия заключенных хуже всего?

– Я был в шести местах. Самые жуткие условия – в СИЗО №1 города Екатеринбурга. Это пересыльная тюрьма, я попал туда по этапу из подмосковной Капотни. Мне кажется, хуже некуда. То, что я увидел там всего за одни сутки пребывания, просто потрясло воображение. Нас в количестве 24 человек загнали в крошечную камеру. 12 взрослых и 12 малолеток. Из-за табачного дыма вообще нечем было дышать. Один парень-астматик стал задыхаться. Звали врача – бесполезно, мы его еле откачали. В другом углу камеры двое здоровых бугаев отгородились одеялом и насиловали мальчишку. Он от них еле отбился. В СИЗО обычным делом считается в одну камеру сажать малолеток со взрослыми, «легкостатейников» – с тяжелыми преступниками. Они там делятся опытом, и на волю, скорее всего, выйдут еще большими преступниками, чем сели.

– А вам кто попадался в соседи по камере? Говорили о жизни или все Уголовный кодекс разбирали?

– Я сидел в основном с бывшими милиционерами, омоновцами. Многие из них сели за пустяки: за драку, например. Некоторых откровенно подставили – так они рассказывали. Попадались колоритные личности. В Волоколамске со мной сидел один толстяк. Он был такой тучный, что в своих жировых складках прятал два мобильных телефона. Я с него взял обещание, что на воле он начнет худеть. Вообще 90% моих сокамерников – нормальные, неиспорченные люди. Кто-то сел по глупости, кто-то оступился. Разговаривали больше о своих делах. В смысле, уголовных. За жизнь тоже болтали. Рассказывали, чем каждый из нас будет заниматься, когда выйдет. Многие надеялись на бизнес, кто-то хотел вернуться в органы. А однажды я попал в очень веселую компанию: пришлось сидеть в одной камере с генералом Георгием Олейником, зампредседателя рыбного комитета Юрием Москальцовым, председателем Госкомстата Юрием Юрковым и одним майором авиации…

– А опасные преступники с вами сидели?

– Конечно! Какие вас интересуют? Убийцы, насильники, бандиты, вымогатели… Встречался даже со «смертниками» – приговоренными к казни. Самыми опасными сокамерниками были не серийные убийцы, а инфекционные больные. Ко мне постоянно подселяли туберкулезников, больных гепатитом. У одного из соседей была тяжелая стадия сифилиса. Он весь был в язвах, гнить начинал. Когда стало совсем худо, попросил врача, так ему ответили, что если будет рыпаться, все почки отобьют.

– Как получилось, что вас отпустили?

– Получилось очень неожиданно. Я уже и не надеялся на условно-досрочное освобождение, но продолжал автоматически строчить прошения и жалобы. Заваленный моими претензиями начальник Нижнетагильской колонии, чтобы от меня избавиться, принял прошение об УДО и направил в суд мою положительную характеристику. Через 10 дней мне дали денег на обратную дорогу и выпустили за ворота колонии (это было 30 августа 2005 года. – «НИ»). Домой я смог позвонить только из аэропорта Екатеринбурга. Жена начала ругаться: подумала, что шучу. Поверила, только когда увидела меня на пороге московской квартиры. Все знакомые тоже сомневаются, что меня так просто оставят в покое. Действительно, прокуратура уже опротестовала решение о моем освобождении, но никаких юридических оснований для моего возвращения в тюрьму не существует.

– Два года заключения сильно вас изменили?

– Да нет, я не в том возрасте, чтобы менять привычки и убеждения. К тюремному заключению я отнесся, как к нежелательной, затяжной командировке, после которой вернулся домой, к родным. Вот дети от меня немного отвыкли. Когда меня арестовали, младшей дочке Лиле был всего годик, она была ко мне очень привязана. Теперь ей три, смотрит на меня по-другому, с опаской. Два года для нее – это целая жизнь. Она недавно сказала: «Мама, пусть папа уезжает обратно»! Представляете? Ну, ничего, привыкнет. В тюрьме я получил колоссальный опыт. И теперь буду применять его на практике. «С той стороны» мне открылось множество вопросов: фабрикация уголовных дел, пытка заключенных, несправедливость суда. Я намерен заниматься правозащитной деятельностью, буду сотрудничать с движением «За права человека» и первым делом озабочусь проблемой защиты прав адвокатов.