Главная / Газета 19 Марта 2013 г. 00:00 / Культура

Путь к себе через гильотину

В «Современнике» обратились к культовому тексту Камю

ОЛЬГА ЕГОШИНА

На Другой сцене «Современника» прошла премьера «Постороннего» по Альберу Камю. Это третья постановка здесь ученицы Сергея Женовача Екатерины Половцевой, до этого показавшей спектакли «Хорошенькая» по Сергею Найденову и «Осеннюю сонату» Ингмара Бергмана.

Артура Мерсо в исполнении Ильи Лыкова несет к запланированному финалу какая-то ему самому неведомая сила.<br>Фото: МИХАИЛ ГУТЕРМАН
Артура Мерсо в исполнении Ильи Лыкова несет к запланированному финалу какая-то ему самому неведомая сила.
Фото: МИХАИЛ ГУТЕРМАН
shadow
В своем эссе «Объяснение «Постороннего» Жан Поль Сартр, среди прочего, отмечает, что главный герой Артур Мерсо «остается непроницаемым. Это не Дон Жуан и не Дон Кихот от абсурда, скорее это какой-то Санчо Панса абсурдности. Он здесь, перед нами, он существует, но мы не можем ни полностью понять его, ни вынести о нем окончательного суждения, и все же он живет, и только его художественная зримость способна оправдать его в наших глазах». Лукино Висконти в своей экранизации «Постороннего» придав философскому «абсурдному человеку» индивидуальные черты Марчелло Мастрояни, попытался сохранить важнейшее ощущение нашей разобщенности с героем, его предельную отчужденность. Хотя органика Мастрояни настойчиво уводила от «Санчо Пансы абсурдности», а магия его обаяния никак не давала увидеть в экранном варианте героя Камю «убогого бездушного дурачка», потрясшего первых критиков вышедшей повести.

Молодой режиссер Екатерина Половцева в своих предпремьерных интервью назвала Артура Мерсо настоящим героем: «Хочется прожить свою жизнь так, как ты это чувствуешь, как ты этого хочешь, а не как кому-то надо. Говорить, что ты чувствуешь, а не то, что от тебя требуют, оставаться самим собой. Это очень трудно. Но вот главный герой Камю – Мерсо – смог уйти от этих условностей, но поплатился за это жизнью. Не каждый может такой смелый шаг совершить. Он смог. И для меня он – герой».

Романтически-восторженное девичье восприятие лжесвидетеля, убийцы (пусть убившего без предварительного умысла), черствого сына и любовника – Мерсо, безусловно, озадачило бы и Камю, и Сартра, да и Висконти. Наверное, анализ перевертыша в отношении к «Постороннему», произошедшего всего за семьдесят лет, могло бы многое прояснить в динамике общественной нравственности. Философская модель абсурдного человека вдруг стала восприниматься чуть ли не образцом и примером для подражания. А герой, лишенный всяких личностных качеств, – чуть ли не борцом за свободу личности.

Но философствование о размывании моральных норм, сбившихся в какую-то неудобоваримую кашу, нас бы далеко увело собственно от спектакля, который и сложнее, и умнее всех режиссерских деклараций.

К счастью, Екатерина Половцева не стала подминать текст Камю под собственное «видение», сохранила все нюансы и повороты одного из самых изощренных текстов Камю. И «Посторонний» на Другой сцене «Современника» отнюдь не превратился в гимн убийце, но сохранил ту двойственность по отношению к герою, которую Сартр считал главным достижением Камю, уклонившегося от всех однозначных оценок.

Екатерина Половцева сумела сценическими средствами передать жару Алжира и прохладу морской воды, скученность в доме, где живет герой, и ощущение опасности чужеземной восточной жизни, в которой герои и впрямь «посторонние». Раскрытые театральные трюмы, в которые герои «ныряют, как в воду, и над которыми взлетают, как резвящиеся дельфины (похоже, пол под сценой проложен батутами), – и море готово. Настоящая яичница шипит на видавшей виды сковородке, официант в кафе предложит сок одному из зрителей в зале. Вещная среда небогатого быта алжирского клерка воссоздана остроумно и убедительно.

Играющие по нескольку ролей исполнители с удовольствием меняют маски, парики, накладки, шляпы, береты и прочие аксессуары. Преображение происходит прямо на глазах зрителей, откровенно, как в цирке. О цирке напоминает и парад гимнастических трюков: плавание на батутах, легкие пробеги по стенке, когда увлекшийся Мерсо шалит с Раймоном.

Все актеры меняют маски, купаются в характерности предложенных ролей-зарисовок. И только Мерсо – Илья Лыков, ведущий повествование, – остается неизменным. В предпремьерном интервью актер со смущением признался, что совсем не похож на своего героя: «Я бы так не смог» (что слава богу!). Кудрявый смешной мальчик и впрямь мало похож на «замороженного» героя Камю с его атрофированными чувствами и реакциями. Скорее Мерсо в исполнении Ильи Лыкова заставляет вспоминать о жертвенных барашках, предназначенных исключительно для заклания.

Он сидит растерянный в морге у гроба матери, не зная, как положено себя вести. Легко принимает предложение поужинать соседа-сутенера. Так же легко соглашается на лжесвидетельство, чтобы этого случайного знакомого выгородить. Стреляет он так же легко, ни на мгновение не запинаясь ни об какие заповеди.

Мерсо Лыкова точно несет к запланированному финалу какая-то ему самому неведомая сила, не давая возможности притормозить. Приговоренный к смерти, этот Мерсо сохраняет душевное спокойствие (в отличие от героя Мастрояни, судорожно вжимавшегося в тюремное окно и не смыкавшего глаз по ночам). Сохраняет легкость и невесомость. И только его мысли впервые выходят за пределы собственного «я» и обращаются к миру вокруг: «Я в первый раз открыл свою душу ласковому равнодушию мира. Я постиг, как он подобен мне, братски подобен».

Пройдя по жизни и нигде не остановившись, ни в ком не почувствовав нужды, герой накануне казни мечтает о людях, которые будут смотреть на него в последний час, о людях, в чьей толпе он ощутит себя менее одиноким.

Опубликовано в номере «НИ» от 19 марта 2013 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: