Главная / Газета 28 Декабря 2012 г. 00:00 / Культура

Двупоэтье – семейная редкость

Наталья АРИШИНА, 1943, Баку Илья ФАЛИКОВ, 1942, Владивосток

Из антологии Евгения Евтушенко «Десять веков русской поэзии»
shadow
Добрая приемная мать нашей поэтической антологии – редакция «Новых Известий» – попросила меня написать в этот новогодний номер «что-нибудь веселое». Честно говоря, из-за многих болячек, сыпавшихся на меня в последнее время, мне было не до веселья, но перед самым Новым годом настроение у меня неожиданно улучшилось. Дело в том, что я переоткрыл сразу двух поэтов, которых читал и раньше, но урывками, не сосредоточиваясь, – мужа и жену, Наталью Аришину и Илью Фаликова, проживших в редчайшем счастье и согласии целых полвека, в отличие от Ахматовой и Гумилева, от Беллы и меня и многих других поэтических пар.

Давным-давно именно во Владивостоке – на родине Ильи – меня обдало, как дыханием вечности, вольготной могучестью простора. Там, на тигриной лапе Дальнего Востока, просоленной брызгами штормов Тихого океана, я остро почувствовал: «Нельзя быть крошечным поэтом / в такой громадине-стране!»

Юрий Кашук и Илья Фаликов – лучшие поэты Владика тех лет – были первоклас-

сными мастерами, вовсе лишенными провинциальности. Но они избегали таких неприкрытых мальчишеских заявок на вынуждаемое самой географией России обязательное величие русских поэтов. Это вовсе не значило, что за их скромно потупленными глазами прятались гораздо меньшие амбиции. Но места первых трубачей нового поколения были стремительно заняты москвичами и ленинградцами, уже начинавшими захватывать площади и дворцы спорта. Встроиться на равных в их ряды было невозможно, да и поздно. Но тогдашние дальневосточники не поступили столь опрометчиво, как нынешние постмодернисты, объявившие бессмысленную войну шестидесятникам, а выбрали дружески-критическое отношение к тем, кто прорвался к славе раньше, воспринимая их в общем контексте лучшей современной поэзии, включавшем и Юрия Кузнецова, и Николая Тряпкина, и Бориса Слуцкого, и Александра Межирова, и Давида Самойлова.

У моих дальневосточных коллег не было зависти к чужому успеху. Они знали, что придет и их час, и оказались правы. Илья Фаликов, чьи стихи я привез тогда в «Новый мир», не возненавидел меня за мою помощь как за некое само собой разумеющееся обязательство быть мне благодарным, а ведь именно за это меня невзлюбил Иосиф Бродский.

Мрачноватый Илья умел быть и замкнутым, и с такой нараспашной душой, что его не остановить. Он, по выражению Марии Петровых, домолчался и до совершенно «своих» стихов, и до блистательной эссеистики, издав уникальную по тонкости разбора и широте охвата книгу «Прозапростихи». Он проявил щедрость к поэтам, казалось бы, взаимоисключающих стилей и сумел доказать, что у них гораздо больше взаимоблизости, чем взаимоотталкивания.

Наталье Аришиной, дочери офицера, которую случайно занесла судьба во Владик, не свойствен космизм ее будущего мужа и его неожиданные прыжки в разные эпохи и культуры иногда внутри одного четверостишия, а то и в одной строке. Но она свободно себя чувствует внутри разных времен России и, что очень важно, – кем угодно. В отличие от шестидесятников они оба чураются прямолинейности, публицистичности, свойственной Вознесенскому, Евтушенко, а еще больше Рождественскому, зато у Фаликова, а особенно у Аришиной, есть невероятно трогательная семейная интонация, одомашнивающая даже глобальные проблемы добра и зла.

Я всегда чувствовал дыхание этих двух поэтов, их общую заботливую боль о других и вернулся к их поэзии, когда мое невеселое настроение усугублялось смертельно надоевшей взаимооскорбительной публичной возней, при которой каждая сторона слушает только себя, не заботясь о здравых проектах обустройства России на основе базовой философии. Причина – в неподготовленности, вопиющем непрофессионализме, отсутствии подлинных идеалов из-за бездуховности и бескультурья.

Нет соревнования идей, а есть лишь физиологическая борьба за власть, которая философски выродилась, несмотря на видимость существования разных партий. Тем более возрастает потребность в Слове с большой буквы, Писателях с большой буквы.

Как-то, ища спасения от политических перебранок, я нажал кнопку канала «Культура», и мне снова не повезло. Голубой экран показал редактора одного толстого журнала, напыщенно представлявшего своих поэтических птенцов, с не меньшей напыщенностью захваливавших друг друга за стихи, которые и отдаленно не напоминали о существовании великой русской поэзии. В этих стихах не было не только никакой художественной и гражданской дерзости, но и минимального условия для появления искусства – внутренней необходимости. Я вспомнил безжалостно относившегося к плохим стихам бывшего знаменитого редактора этого журнала, однажды сказавшего: «Да я такие стишата любого теленка научил бы мычать».

Борис Пастернак был прав, говоря, что нет ничего аморальнее непрофессионализма, начиная с медицины и литературы. Только безответственный непрофессионализм может заставлять людей шагать в ногу, потому что от этого рушатся даже гигантские мосты. Но на смену диктатуре бронированного кулака может прийти не менее страшная диктатура – диктатура хаоса. Непрофессионализм прививает людям плохой вкус не только к искусству или политике, но и к жизни в целом. Фашизм начинается с плохого вкуса, каковой толкает голосовать как за единственных спасителей за притворных профессионалов, своим бескультурьем вульгаризирующих всё и вся, подменяющих главную многовековую цель человечества – всемирное братство – параноидальным антиинтернационализмом.

Но пока, слава Богу, я вижу в лучших людях России, к которым отношу Наталью Аришину и Илью Фаликова, надежду на воскрешение примата совести и нравственности над воландовскими ассигнациями, которые рано или поздно становятся ничего не значащими бумажонками.

С Новым годом, Наташа и Илюша!


* * *

                              Борису Рыжему

Ехал на маленьком ослике лекарь,
очень на нашего деда похожий.
Лекарь на маленьком ослике ехал –
и не упрямился ослик пригожий.

Дед наш ходил в парусиновой паре,
шляпе соломенной, белой сорочке.
Петь он любил. И играл на гитаре
внучкам своим от единственной дочки.

До революции жил он в Тифлисе.
Как? – Не хочу повторять: Пиросмани.
Дед бы женился на знойной актрисе –
если бы что-то звенело в кармане.

Ехал на ослике лекарь и, кстати,
без стетоскопа, не в белом халате.
Меньше бы стало больных на планете,
если бы в белом халате он ехал,
если бы ехал он в белой карете?

* * *

Над остывающим песком
летали в сумерках стрекозы.
Перекликались матерком
две начинающих стервозы.
У той из разбитных девиц,
которая была пригоже,
чуть-чуть повыше ягодиц
темнела ящерка на коже.
Непобедимое тату
на диком берегу российском,
татуировщики в поту,
как те, в порту полинезийском.
И афро-русский хлопец врет,
что он лишь шоколадный зайчик,
и перлами сияет рот,
оскалясь на грозящий пальчик.
Не горячо и босиком,
а дальше – разные прогнозы.
Над остывающим песком
летают в сумерках стрекозы.

* * *

Какой угасшей страсти ради
зашевелилась в них зола?
Полусожженные тетради
я в антресоли убрала.
Свой собственный строптивый норов
неумолимо укротив,
собранье виноватых взоров
бессмысленно сдала в архив.

Но после внутренней разборки
зачем я требую стихов
у растревоженной подкорки,
у полусумасшедших снов,
у тьмы щеглов в чертополохе,
когда один из запевал
в бесценной птичьей суматохе
скрипичный ключик потерял?

Шепчу себе: не трусь, солоха,
живуче поприще стиха
из лоха и чертополоха,
тысячелистника и мха.

                              Наталья АРИШИНА

* * *

Не отвергни в старости меня.
Как поют старухи, не отвержи
в старости меня. Уста отверзши,
утолись от Вечного огня.
Это пламя женщины зажгли
от пещи небес на поздней тризне
по мужам, принесенным Отчизне
ради блага жертвенной земли.

Завершив высокогорный день,
неужели мы с тобой не встретим
ратника неведомого – этим
пламенем навеянную тень?
Неужели нас на склоне дня
не потянет в облачные верши,
в озеро забвенья?
– Не отвержи,
не отвержи в старости меня.

* * *


…быть поэтом женщине – нелепость…

                              Ахматова


Перемешались живые и мертвые воды,
береговые утесы к тебе холодны,
ибо сапфический выбор –
ошибка природы,
следовательно, причина холодной войны.
Гром грохотал,
чтобы ты из его канонады
вынула ноту, перепоручив соловью.
Жизнь состояла, увы,
из воздушной громады
воображенья, пожравшего жертву свою.
Утренний луч исходил
золотой и крылатый
из царскосельской зари,
и без водных зеркал
ты, отразившись
в одной из бестрепетных статуй,
не разбазарила мраморный материал.
Северный мемориал –
Императорский город –
белую тень твою держит
в гранитной горсти,
рифм не ища,
потому что затвержено – холод.
Выйдя на улицу, страшно ее перейти.
Ибо, не ведая вещего самообмана,
скачет по улице тяжелозвонкая медь,
смерть и бессмертье – синонимы,
Анна ты, Анна,
ваше величество,
можно ли вечно вдоветь?
                              Илья ФАЛИКОВ

* * *


Я люблю эту дивную пару
двух поэтов – ее и его,
по земному идущую шару,
не сминая на нем ничего.

И как будто в единую душу,
всё вместившую – шторм, тишину, –
верю в Фаликова Илюшу
и Наталью Аришину.

Двупоэтье – семейная редкость,
если это пожизненный дар,
если в чувствах не скрытая ревность,
не соперничества угар.

Если это такое сращенье
без потери лица своего,
как в единой купели крещенье,
ненасильственное родство.

Вот в обнимку идут два поэта,
но в бессмертие не спеша,
по земле уже больше полвека,
а обнимочка так хороша!

А за ними такие потери,
что свели бы премногих с ума,
но совсем несутулые тени,
словно движущиеся письмена, –
те, которыми от запустенья
и свободой от угнетенья
муза русская спасена.
                              Евгений ЕВТУШЕНКО

Опубликовано в номере «НИ» от 28 декабря 2012 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: