Главная / Газета 29 Июня 2012 г. 00:00 / Культура

«Мой протест не столько политический, сколько нравственный»

Актер Максим Виторган

Елена РЫЖОВА

Как уже сообщали «Новые Известия», более ста деятелей культуры, среди которых Эльдар Рязанов, Чулпан Хаматова, Андрей Кончаловский, Владимир Мирзоев, Борис Гребенщиков, Юрий Шевчук, Павел и Гарри Бардины, подписали на этой неделе открытое письмо с призывом освободить участниц группы Pussy Riot, с марта текущего года находящихся под стражей. Подписавшие обращение полагают, что «уголовное дело против Pussy Riot компрометирует российскую судебную систему и подрывает доверие к институтам власти в целом». В интервью «Новым Известиям» Максим ВИТОРГАН, который также подписал это письмо, рассказал, что его участие в протестных акциях – это не столько политический протест, сколько протест нравственный.

shadow
– Максим, такое впечатление, что в последнее время пресса уделяет вашему творчеству значительно меньше внимания. Уж не связано ли это с вашей активной протестной деятельностью?

– Знаете, меня тоже беспокоит этот вопрос. Поскольку мне не удается равнодушно относиться к различным процессам, происходящим в стране, я чувствую, что все эти события оставляют внутри выжженную землю, а вовсе не напитывают меня каким-то творческим потенциалом, не позволяют, как следует сосредоточиться. Доходит до того, что я в какой-то момент ловлю себя на том, что, стоя за кулисами в ожидании выхода на сцену, думаю о чем-то, не имеющем никакого отношения к спектаклю. И меня это, если честно, напрягает. У Володина есть такое стихотворение: «Я равнодушию учусь. То выучу урок, то забываю. Я равнодушием лечусь, три раза в день по капле принимаю». Вот я работаю над этим, хотя мне это и не очень успешно дается, стараюсь чем-то увлечь себя. Начал репетировать роль в новой постановке Владимира Агеева «Серсо» (по пьесе Виктора Славкина), у которого я уже играю в спектаклях «Ближе» и «Чуть-чуть о женщине». Легендарный «Серсо» когда-то ставил Анатолий Васильев, в этом спектакле не сыграли мои родители, хотя начинали его репетировать. Наступил какой-то этап в их жизни, когда они решили уйти от Васильева, и, собственно, из этого спектакля они и «вышли». Правда, я репетирую не ту роль, которую репетировал папа. Я всегда с удовольствием работаю с Агеевым, хотя мы с ним разные люди и по темпераменту, и по манере работать, и по каким-то внутренним качествам. Я дотошный, пунктуальный в работе человек, а он – абсолютно расслабленный, вальяжный. В этом смысле мы время от времени «мучаем» друг друга, но результатом я, как правило, доволен.

– А много ли работы в кино?

– У меня, слава богу, есть съемки, и их даже много. Другое дело, что меня не всегда устраивает качество предлагаемого материала. Но как-то так сложилась моя судьба, что меня не приглашают режиссеры, у которых я мечтал бы сняться. Я не то чтобы страшно по этому поводу страдаю – просто принял это как данность. Сейчас я снимаюсь во французском фильме – у меня не очень большая роль – вместе с Тимом Ротом, Жаном Дюжарденом, Сесиль де Франс и Бранкой Катич. Съемки проходят на Лазурном Берегу Франции. Интересная работа, такие ребята с тобой рядом! Они время от времени должны говорить по-русски, и я учу их матерным фразам и словам, которые они потом произносят в кадре. Параллельно я снимаюсь в российском фильме «Марсианин». И скоро начну сниматься, скорее всего, у прекрасного человека и режиссера Егора Анашкина в многосерийной истории для Первого канала. В общем, работы сейчас хватает. Кроме того, я давно подумываю о том, чтобы поставить еще один спектакль, но никак не могу выбрать для этого время.

– Как я понимаю, материал, который вы хотите поставить, уже есть?

– И даже не один. Я давно мечтаю поставить «Поединок» Куприна, много лет назад даже написал к нему инсценировку. Также меня ждут с постановкой в одном из театров, давняя договоренность с которым не осуществляется только по причине того, что я никак не могу отказаться от имеющейся работы и освободить себе, условно говоря, три месяца для того, чтобы поставить спектакль.

– А с «Квартетом И» будут новые работы?

– Они осенью планируют выпустить новый спектакль, но без меня. Мы обговариваем какие-то вещи на будущее, но пока рано говорить об этом предметно. Для меня гораздо важнее, чтобы они и дальше дружили со мной – это мне больше дает в жизни.

– Вы сказали, что вас не всегда устраивает качество предлагаемого вам материала…

– Долгие годы я был очень строг в выборе материала. Это закончилось тем, что я не снимался длительное время. А с некоторых пор я перестал быть строгим в этом смысле, в основном выбираю материал по принципу – где мне менее противно, где проскакивает пара человеческих фраз. С другой стороны, я никогда не буду работать с материалом, который, по моему мнению, является ура-патриотическим, ангажированным. Понимаете, на мой взгляд, самая большая проблема нашего кино заключается не в отсутствии хороших режиссеров, операторов и актеров, а именно в отсутствии хороших сценаристов. А еще у нас большие проблемы с людьми, которые прописывают диалоги.

– Диалоги получаются «плоскими»?

– Они слишком литературные, «плоские», притянутые за уши. Не все, разумеется, не хочу огульности в этом смысле, но зачастую это так. Понятно, что режиссер и артисты многое переделывают по ходу, на площадке, но из-за такой сумбурности результат далеко не всегда бывает удачным. Но других сценаристов у нас нет, и как исправлять сложившуюся ситуацию я, честно говоря, не представляю.

– У вас хватает времени знакомиться с работами коллег – новыми фильмами, спектаклями?

– Я стараюсь смотреть если не в кинотеатре, то хотя бы на дисках наиболее заметные киноработы, во всяком случае, отечественные. Кроме того, моя 15-летняя дочь мечтает быть актрисой, поэтому часто смотрит разные фильмы, о чем сообщает мне, и иногда берет с собой.

– Российское кино часто обвиняют, в том числе и соотечественники, в том, что оно слишком «тяжелое», в нем сплошная «чернуха» и неприглядная действительность…

– Меня это никогда не пугало. На мой взгляд, кино как произведение искусства должно быть разным, в том числе затрагивающим больные вопросы. Поэтому для меня формулировка «тяжелое кино» никогда не звучала как отрицательная оценка. Главное, чтобы люди не спекулировали на «чернухе». Мне кажется, многие вещи в нашей жизни взаимосвязаны, пусть и не напрямую… Я вот иногда смотрю некоторые программы на канале «Ностальгия». Понятно, что это было в какой-то степени самодельное телевидение («картонное» по нынешним временам, очень неспешное, картинка как «хоум видео»), но оно было естественным, а главное – разным. Сейчас же принцип «круто ты попал на ТВ» возведен в догму. Сейчас то, что считается успешностью, заменило все добродетели. Все должно быть просто, незатейливо, ярко, чтобы это ни в коем случае не тревожило тебя, а только лишь развлекало. Так вот, на мой взгляд, много лет проводящаяся телевизионная политика, главная цель которой – развлекать публику, напрямую взаимосвязана, хотя я и не поклонник теории заговоров, с политическим курсом в стране. Надо, чтобы а) паслись, б) тихо. Такая поверхностность существования возведена нашим телевидением в главный принцип. Главное – не углубляться, не задумываться, не париться. На мой взгляд, это очень опасная тенденция, это разъединяет общество, дестабилизирует его, абсолютно передвигает культуру из базиса в надстройку. И культура, вместо того чтобы становиться стержнем, вокруг которого строится общество, выведена куда-то в облака. Это процесс очень опасный для общества и страны в целом. И моя протестная деятельность – это не столько политический протест, сколько протест нравственный. Я не могу смириться с тем, какие принципы – общения с людьми, кадровой политики и прочее – транслирует человек, находящийся во главе страны. Потому что это, как мне кажется, заводит и без того не самую толерантную, образованную, культурную, уважительную по отношению друг к другу страну в некий катастрофический культурологический тупик.

– Ваша протестная деятельность как-то отразилась на вашей работе? В том смысле, что, возможно, с вами как участником митингов оппозиции не хотят связываться, считают неблагонадежным…

– Понимаете, по степени резонансности я не настолько раскрученная, медийная фигура, как, например, Ксения Собчак. Поэтому я, наверное, в этом смысле представляю меньшую опасность, и поэтому мной не занимаются так плотно. У меня была пара случаев, но они относятся скорее к самоцензуре – продюсеры отказывались брать меня в какие-то телевизионные фильмы по причине того, что им потом эти фильмы придется продавать на каналы. Но это перестраховка отдельных людей, в этом нет какой-то систематичности. Пока, во всяком случае.

– Как вы отреагировали на поспешно принятый закон об ужесточении наказания за нарушения на митингах?

– На мой взгляд, это – фактическое изменение Конституции, попрание Конституции. Думаю, все может закончиться плачевно, если власть и дальше будет продолжать себя так вести. У меня возникает такая ассоциация: корабль дал течь, и дыру раз – затыкают каким-то мешком, а вода хоп – и из другого места стала хлестать. Я всегда говорю: «Нет простых решений сложных проблем». Подобный подход только усложняет проблемы, а не решает их. Люди, которые предлагают, а затем принимают подобные законы, совершенно не решают вопросы жизни страны, они решают вопросы собственного выживания во власти. Их поведение опасно, это радикализирует протест, а там далеко не все ангелы, там есть люди, желающие поиграть в войнушку. Я бы не идеализировал людей протестного лагеря. Я редко смотрю телевизор, особенно информационные программы, но на днях посмотрел сюжет про Сирию. Показали одну половину города, в которой ситуацию контролируют правительственные войска. В ней как будто есть какая-то жизнь. И показали другую половину, оккупированную повстанцами – разрушенную, грязную. Нашли русских девушек, которые замужем за сирийцами, и те рассказали, как ужасно то, что творят повстанцы… Я был в Сирии года два назад. Это удивительная с исторической точки зрения страна, и очень мне не понравившаяся с точки зрения общественно-политической жизни. В ней была абсолютная диктатура, она фактически находилась на военном положении, там всячески создавался и поддерживался культ личности Асада. И даже если все эти повстанцы – радикалы, религиозные фанатики, то они такие именно от того, что в стране не существовало политической конкуренции, не было каких-то нормальных процессов, а если и были, то их «загоняли» в какой-то «сарай». Этот «сарай» разбухал и в конце концов лопнул. Политику выгнали с публичного, конкурентного пространства, прошло какое-то время, и политика вышла на улицы. Ее пытаются выгнать и с улиц. Если выгнать ее с улиц, она придет домой ко всем нам, и тогда мало не покажется. И тогда мы будем удивляться, думать, кто все эти люди, откуда они взялись... Есть процессы, которые, так или иначе, будут происходить, которые невозможно «запереть». Но вопрос в том, в каком виде они будут происходить – в цивилизованной форме политической конкуренции или в нецивилизованной форме революции, бунта и так далее. Все эти попытки загнать, выгнать, наказать, запереть, запретить, на мой взгляд, чреваты...

– И что дальше?

– Думаю, там запас прочности еще достаточно большой, но время в любом случае работает против них. Меня значительно больше, чем политическая борьба, волнует противостояние нравственное. Мы не должны позволять себе озлобляться, пренебрежительно относиться к людям. Понимаете, мы должны быть упрямыми и терпеливыми – эти вещи, на мой взгляд, значительно важнее. На мой взгляд, для того чтобы становиться европейской страной в двадцать первом веке, должно меняться само общество.

– У вас не было желания бросить все и уехать?

– У меня никогда не возникала мысль об эмиграции. У меня нет ни языка, ни профессии, которая там конвертируется. Но иногда я думаю: «Господи, зачем я здесь родился?» Те проблемы, которые мы сейчас решаем, в Европе были решены в XIX веке. В то же время от боли за свою страну не скрыться нигде, ни на каких Лазурных Берегах. Хочется сказать: «Ребята, ну придите же в себя! Посмотрите, как живет мир». Да, он совсем не идеальный, но давайте хотя бы приблизимся к этому «неидеальному». Законность, гуманизм, солидарность и просвещение – четыре кита, на которых зиждется цивилизованный мир. В эту сторону нужно идти, эти принципы нужно прививать нашему измученному всевозможными экспериментами обществу.

Я являюсь членом попечительского совета одного благотворительного фонда, который занимается детскими домами. Нас попросил помочь один детский дом в Саратовской области. Я посмотрел снимки, которые там были тайно сделаны (именно тайно, поскольку фотографировать там нельзя), и пришел в ужас. То, в чем живут дети, – это просто бомжатник, ад. Мы откликнулись, решили помочь. Так они позвонили и начали слезно просить не поднимать вокруг этого лишнего шума. «Почему?» – резонно спросили мы. Оказывается, они написали письмо Путину, после чего у них было два месяца прокурорских проверок, а потом пришел какой-то высокопоставленный чин из областной администрации, который запугал директрису и заставил ее написать письмо, дескать, все у них там хорошо. В противном случае он грозился расформировать детский дом, а людей, которые там работают, и детей, которые там живут, вышвырнуть на улицу. И теперь эти люди просто боятся, что их накажут только за то, что они пытаются обеспечить достойное существование несчастным детям. В стране построена катастрофическая система управления. Если дойти до Путина, показать ему эти фотографии – завтра там все будет сделано (и при этом никого не накажут), это не вызывает у меня никаких сомнений. Но это же какая-то абсолютно чудовищно нерациональная система управления! А если при этом проследить за эти годы динамику роста цен на нефть, кратную увеличению числа миллиардеров, а рядом поставить фотографии этого детского дома, этого ада…

– Вам бывает стыдно за то, что вы россиянин?

– Как сказать… Хороший вопрос. Мне скорее бывает больно за это. Хотя, наверное, если до конца быть честным, то бывает и стыдно. Но я заставляю себя поверить в то, что мы не такие, что с нами что-то произошло, но мы справимся, выкарабкаемся. Я не склонен к злорадству, дескать, русские такие-сякие, а я не такой. Я абсолютно идентифицирую себя со своим народом. Поэтому мне чаще бывает больно, чем стыдно.

– Воспитывая детей, вы объясняете им, что сейчас происходит в стране, пытаетесь привить им какое-то гражданское самосознание?

– Я пытаюсь сделать так, чтобы они были людьми неравнодушными, думающими, чтобы они имели свою позицию и умели отстаивать ее. Не надо пытаться отдельно воспитать в них какую-то гражданскую позицию, она выработается у них на основе этих качеств. К сожалению, очень несложно быть в нравственной оппозиции к существующей власти...


Справка
Актер Максим ВИТОРГАН родился 10 сентября 1972 года в Москве в семье известных артистов Эммануила Виторгана и Аллы Балтер. Окончил ГИТИС в 1993 году. Играл в спектаклях МТЮЗа, «Ленкома», МХТ имени Чехова. Активно снимается в кино, наибольшую известность принесли роли в фильмах «День выборов» и «День радио» (играет в одноименных спектаклях). Также среди театральных работ Виторгана – «Ближе», «Чуть-чуть о женщине» Владимира Агеева. В качестве режиссера поставил спектакль «Кто в «Другом театре» («дочерний» проект театра «Квартет И»). За этот спектакль был отмечен зрительской премией «ЖЖивой театр» в номинации «Режиссер года: новая волна». Участник крупных акций оппозиции, проходивших в Москве за последние полгода.

Опубликовано в номере «НИ» от 29 июня 2012 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: