Главная / Газета 11 Мая 2011 г. 00:00 / Культура

Погоня за миражами

Столичный музыкальный театр показал «Сказки Гофмана»

МАЙЯ КРЫЛОВА

Премьера оперы «Сказки Гофмана» прошла в Московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Шедевр Жака Оффенбаха сделали режиссер Александр Титель, сценограф Валерий Левенталь и дирижер Евгений Бражник. Оперу спели на языке оригинала – по-французски.

Хибле Герзмаве достались партии трех женщин Гофмана.<br>Фото: С САЙТА МУЗЫКАЛЬНОГО ТЕАТРА
Хибле Герзмаве достались партии трех женщин Гофмана.
Фото: С САЙТА МУЗЫКАЛЬНОГО ТЕАТРА
shadow
«Сказки Гофмана» – последнее произведение Оффенбаха, всю жизнь писавшего оперетты, его единственная опера, на сегодняшний день существующая в нескольких музыкальных редакциях. Ее премьера прошла в 1881 году, уже после смерти композитора. Автор сюжета «Сказок» остроумно поместил писателя в недра его собственных новелл, по мотивам которых составлено либретто. Интрига держится на противостоянии богемного мечтателя Гофмана, рисующего себе разные (и всегда ускользающие) лики любви, и его мистического врага, существующего то ли наяву, то ли в писательских иллюзиях.

Спектакль начинается на пустой темной сцене. Рабочие провозят сценический реквизит – огромного Пегаса, намекающего на полет воображения. Внезапно разверзаются недра, и из люка на сцену вылезает демонического вида субъект – злой гений Гофмана, чтобы спеть о своей вражде с писателем. Адское отродье будет менять облик. Оно станет источающим презрение аристократом, зарящимся на последнюю любовь Гофмана – красавицу Стеллу, преобразится в злого мага, крадущего у писателя его отражение в зеркале, и наденет белый халат доктора-шарлатана, убивающего возлюбленную героя.

Сверху быстро опускаются декорации, мгновенно выносятся столы и стулья – перед нами кабачок около оперного театра, где Гофман в вельвете, ставший, судя по костюмам прочих персонажей, современником Оффенбаха, топит тоску в алкоголе. Пьянея под выкрики хора «лей, не жалей», он рассказывает завсегдатаям истории своих возлюбленных. Их три – Олимпия, Джульетта и Антония. Гофмана сначала угораздило влюбиться в искусно сделанный автомат, потом попасть в лапы коварной куртизанки и, наконец, припасть к ногам певицы, больной чахоткой и честолюбием. Действие перебрасывается на промышленную выставку, где демонстрируют чудеса техники. Гофман, нацепив искажающие реальность очки, обхаживает куклу Олимпию и долго не может прозреть. Потом в карнавальной Венеции, в гуще представления комедии дель-арте, он флиртует с прекрасной, но продажной Джульеттой, помогающей его врагам и с адским хохотом ускользающей в гондоле. Напоследок герой входит в мрачный бюргерский дом, где живет девица Антония, певица в чахотке, которой под страхом смерти запрещено петь. Но, уступив жажде славы и успеха, она поет и – умирает. В общем, любовь была сильна, но все страсти канули в Лету. Единственный человек, который всегда остается с героем, – его приятель Никлаус, женщина (или Муза), переодетая мужчиной, о чем Гофман не подозревает. В итоге она спасет героя от перепоя, но отторгнет от любви к женщинам. И споет ему арию «Поэт, отдай свое сердце» (так называемый «романс о скрипке»).

В новом спектакле сошлись главные слагаемые успеха, хотя не все певцы блистали профессиональными достижениями. Гофман в исполнении Нажмиддина Мавлянова отличился глубоким красивым тенором. Хибла Герзмава, которой достались партии всех женщин Гофмана, сначала украсила Олимпию колоратурными красотами, потом спустилась в глубины драматического сопрано в партии Джульетты и, наконец, пленила лирическим вокалом в роли Антонии. Мягко говоря, непростая задача – спеть в таком голосовом интервале. Но Герзмава это умеет. А дирижер Евгений Бражник заставил оркестр музыкального театра играть на высоком уровне, благо Оффенбах дает для этого все основания: публика заслушалась не только прославленной баркаролой из третьего акта, но всей партитурой – то нежной, то бурной и всегда роскошно мелодичной.

Убедительно и решение сценографа Валерия Левенталя, играющего контрастами. Прозаичность пустой сцены до и после представления – и поэзия театральной сценографии во всей ее полноте: кинетика механических игрушек, миражи оптических обманов и плывущая на заднике панорама венецианских палаццо. Яркие маски итальянского карнавала, переходящие в мрачность бюргерского жилища Антонии, где героине только и остается, что говорить с ожившим портретом покойной матери. И (еще один красивый мираж сценографа) представлять себя примадонной на сцене огромного театра, в лучах славы и успеха.

Такова внешняя картинка. По сути, это спектакль о горькой сладости художественного вымысла, о феномене и волшебстве театра. И поэма о противостоянии грезы и реальности. В лагере первой – воспоминания Гофмана, сама идея театральной игры и крылатый Пегас из декорации. На стороне второй – противники Гофмана, убивающие фантазию злобой, механики-позитивисты, подменяющие живую красоту кукольной подделкой, и вечная энтропия жизни вкупе с алкоголизмом героя: в финале он напивается до положения риз, засыпает на столе и упускает Стеллу, которая достается сопернику. А Пегаса снова провозят из кулисы в кулису, но уже тылом к залу. Мы видим изнанку: конструкцию каркаса крылатого коня и усталых рабочих сцены, присевших покурить после работы. Представление закончено. А публика пусть решает, что это было – манифест романтизма или ирония скептика.

Опубликовано в номере «НИ» от 11 мая 2011 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: