Главная / Газета 16 Февраля 2011 г. 00:00 / Культура

«Копаться в прошлом свойственно больше русскому человеку»

Заведующая Музеем-квартирой Пушкина Галина Седова

АНДРЕЙ МОРОЗОВ

Десятого февраля в России традиционно отмечают день памяти Пушкина. В этот день в Петербурге на Мойке, 12, в очередной раз собрались те, кому дорого творчество поэта. Галина СЕДОВА, заведующая Музеем-квартирой Пушкина, рассказала корреспонденту «Новых Известий» о том, насколько изменились посетители музея за последние годы, и о том, что, по ее мнению, произошло бы, останься поэт жив после дуэли.

shadow
– Галина Михайловна, правда, что ваш музей не имеет плана по посещаемости и вы не гонитесь за ней?

– Кто это вам такое сказал? У нас есть планы и на квартал, и на год. Другое дело – количество посещений… В летние месяцы у нас бывает по двенадцать тысяч человек. Для нас это сумасшедшие цифры. Потому что мы находимся не в музее, а в жилом доме. Вот к вам домой может прийти в месяц двенадцать тысяч человек?

– Вряд ли, но в Эрмитаж приходит куда больше посетителей.

– Это дворец. Зимний дворец для того и строился, чтобы его посещали. Маскарады, балы, концерты... А у нас за месяц бывает до двенадцати тысяч человек. Такого нет ни в одном литературном музее мира. Считается, что мы лидеры по посещаемости. В Европе подобный музей – место для специалистов. Кому интересно смотреть, как и чем жили Бальзак или Гюго? Меня поразило, что в их музеях в Париже почти нет ни одного человека! Копаться в прошлом свойственно больше русскому человеку.

– Изменилась ли сегодняшняя публика по сравнению с прежней?

– Очень изменилась. Я начинала работать еще в восьмидесятые годы. Тогда приходили люди, воспитанные на школьной программе, знавшие, что Пушкин – это наше все, что он «борец с самодержавием» и друг няни Арины Родионовны. Потом началось страшное время девяностых. Учителя стали приводить детей в день памяти 10 февраля, а дети не знали, зачем их привели сюда? Было несколько лет какого-то кошмара. Все меньше становилась та горстка людей, которым важно было оказаться здесь именно в те минуты, когда сердце Пушкина остановилось. Но сейчас все преобразилось. Теперь во дворе на Мойке, 12, можно встретить молодых людей, которые воспринимают Пушкина частью своей культуры, многое знают наизусть. Недавно приезжала съемочная группа, и первый попавшийся молодой человек на роликах легко откликнулся на их просьбу прочитать что-то из Пушкина и прочитал едва ли не всю первую главу «Евгений Онегина».

– Сегодня появилась странная тенденция: объяснять творчество поэтов, музыкантов, художников с помощью психологии или побочных ей учений. Как вы думаете, можно ли с таких позиций объяснить поэзию Пушкина?

– Психология помогает изучить человека с неожиданных сторон. Это бесспорно. Но чтобы понять гения, этого недостаточно. Психологи говорят, что Пушкин был неврастеником, у него были какие-то патологические отклонения, и этим как будто легко объясняется его творчество. Но тогда возникает вопрос: почему же любой неврастеник, человек с некоторыми отклонениями от нормы, не может стать Пушкиным? Да потому, что мир духа, творческую жизнь невозможно вписать в узкие рамки одного научного метода, объяснить одной лишь мотивацией поведения.

– Или фэн-шуем.

– Да, что-то в этом роде: если бы диван в кабинете стоял бы по фэн-шую, то якобы Пушкин мог бы еще пожить. Не исключено, что диван как раз стоял «правильно», но жизнь гения не вписывается в правила, она выстраивается по непривычным для обывателя художественным законам. Однако наше время любит все упрощать. С одной стороны, замечательно, что в одно мгновение можно найти в Интернете любую информацию. Но информация эта однозначная, пресная. И я с грустью замечаю, что зачастую посетителям музея нужна именно такая ясность и однозначность. Едва начинаешь говорить о многоплановых, сложных явлениях, они теряются. Клишированному сознанию не за что зацепиться.

В кабинете поэта все осталось так же, как было в 1837 году.
shadow – Наш знаменитый пушкинист, ваш коллега Семен Гейченко полагал, что дуэль была для Пушкина выходом из тяжелого положения. Семья была большая, ее надо было содержать, доходов практически никаких, а долгов так много, что непонятно, как их отдавать. Насколько прав Гейченко в своем предположении?

– Я вижу все иначе. Долгов у него было много всегда, и этот клубок он раскручивал постоянно, и не только он один. Я по образованию историк, и когда смотрела архивы многих современников Пушкина, в том числе и богатых людей, то обратила внимание на колоссальное количество долговых бумаг. Например, люди брали сто тысяч в долг на год. На следующий год уже брали в долг сто сорок тысяч и отдавали предыдущий, через год они брали еще больше. Таким образом, семья могла существовать целый век, шикуя, устраивая балы, приемы. В пушкинское время дворянству легко было жить в долг. После 1861 года это было уже проблематично. Пушкин шутил: «У меня одна деревенька, и та на Парнасе», понимая, что его Кистенево ничего ему не приносит. Тем не менее он – дворянин, он пишет, печатается, имеет чин при дворе, который давал шанс не сгинуть, ему дают ссуду. Общий долг Пушкина составлял сто сорок тысяч, из них сто были частные, сорок – царю. Николай I скостил после смерти долг, причитавшийся казне, а частные оплатила опека. Сказать, что эти долги были для Пушкина унизительны, будет не совсем точно. Другое дело, что камер-юнкер был самый низший придворный чин, с него начинали придворную службу.

– В своих дневниках Пушкин жалуется, что его убивала обязанность бывать на балах при дворе.

– Он пытался избегать этих обязанностей: мог сказаться больным и не поехать на бал. Он привык переносить внешние события стоически. Думаю, что он с рождения сжился с мыслью, что он урод. Не в том смысле, что не красив, а в том, что не был в ладу с данным родом, был не таким, как все.

– Вы про цвет кожи?

– И про него, и про характер. Он хорошо помнил раздражение матери, когда та увидела, каким он стал арапчиком. Он все время ждал, что ему надо отвечать на эти удары. Такая, как у него внешность, была нонсенсом в то время, тем более в дворянской среде. При дворе были иностранцы, но они были европейцами. Когда Булгарин написал, что дед Пушкина был куплен за бутылку рома, это было крайне оскорбительно для поэта, и он объяснил, что Ганнибал был «царю наперсник, а не раб». А каково ему было, когда его не принимали молодые девушки? Они с восторгом могли ответить на его страсть, но боялись его глубоких чувств. Найти подругу жизни с такой экзотической внешностью, да еще с непонятным прошлым, когда он успел написать антиправительственные стихи, был уволен со службы и сослан, было трудно. Где бы он ни появлялся, он всегда знал, что придется отражать удар. Все это со временем накапливалось, в ожидании нового подвоха от окружающих. Разговоры о том, что его камер-юнкерство настолько его унизило, что поэт готов был лезть в петлю, на самом деле полная нелепица. Денег ему всю жизнь не хватало, это тоже не причина. Угнетало другое. Поэт создан природой не только для того, чтобы писать стихи, но и чтобы слышать ответ читателя, быть понятым. Самой страшной для него трагедией оказалась его невостребованность.

– У каждого, кто долго, как вы, исследует историю, есть свои версии развития событий. Вы задумывались: что стало бы с Пушкиным, останься он жив после дуэли?

– Конечно, думала. У нас была бы совсем другая литература. Потому что Гоголю, Достоевскому, Толстому пришлось бы делать что-то совсем иное, так как у Пушкина уже было намечено то, что им пришлось совершить. По всей видимости, ему удалось бы уехать в Михайловское, где он стал бы работать и заниматься философией. Наверное, ему была бы интересна общественная мысль. Советская школьная программа представляла Пушкина «борцом с самодержавием», но я-то вижу в тридцатые годы Пушкина-консерватора. Не случайно либералы и будущие демократы не принимали его, они видели его аристократизм. Если говорить грубо и однозначно, то он становился сторонником либерального консерватизма, конституционной монархии.

– Помнится, еще пролетарские писатели предлагали сбросить его с «парохода современности».

– Они очень хорошо чуяли, что он принадлежал к другой среде.

– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи…» Много такого сора было у Пушкина?

– Сором скорее можно назвать повседневную жизнь, которая тяготила его. Но он был таким солнечным человеком, что умудрялся выскользнуть из этих забот. Пушкин не был игрушкой в руках судьбы, он сознавал собственные силы и талант и всегда умел все расставить по своим местам, он был человеком искренним и цельным, другой такой личности русская культура не знает. Когда Гоголь говорил «Пушкин – это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет», это была чистая правда.

– И вот прошло двести лет. Где же пушкины?

– Но вы оглянитесь на эти двести лет. Разве Гоголь знал, что будут сталинские концлагеря и философские пароходы? Говорят, что французы утверждают примерно так: «Уничтожьте двести наших бессмертных (имея в виду своих академиков), и мы станем нацией идиотов». У нас было уничтожено не двести человек, и вы еще хотите, чтобы после этого русский человек развился до уровня Пушкина?

Опубликовано в номере «НИ» от 16 февраля 2011 г.


Актуально


Регионы


Смотрите также

Сто лет назад он был варягом, она - принцессою была


«Все горит огнем, но нет тепла...»

Поэт - о поэтах: Сергей Алиханов представляет Василия Попова и Владимира Кострова

Станислав Садальский- об Алексее Петренко:«Не стало бриллианта нашего кино»


Не стало Алексея Петренко. Светлая память...

Сергей Снежкин, Павел Санаев и Юрий Кара поделилилсь своими чувствами об ушедшем друге

Были маленькими и лишними, а потом они полюбили...

Диляра Тасбулатова оценивает две кино-сенсации февраля - «Ла ла ленд» и «Патерсон»

Главный приз Берлинале получил фильм о красивой истории любви на скотобойне


«Как будто с партитурой горнею художник вымысел сроднил»

Поэт - о поэтах: Сергей Алиханов представляет Олесю Николаеву и Юрия Зафесова

Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: