Главная / Газета 14 Февраля 2011 г. 00:00 / Культура

«Вряд ли мы когда-то поймем, что на самом деле случилось в Чернобыле»

Сценарист и режиссер Александр Миндадзе

ЕКАТЕРИНА БАРАБАШ, Берлин

Сегодня в конкурсе Берлинского кинофестиваля публике представят новую работу Александра Миндадзе «В субботу». Это картина об одном дне городка Припять, ставшего печально знаменитым после 26 апреля 1986 года, когда на Чернобыльской АЭС взорвался реактор. Александр Миндадзе, один из самых интересных российских (а ранее – советских) драматургов, несколько лет назад взялся сам ставить фильмы по своим сценариям. Первой его режиссерской работой стал фильм «Отрыв», также побывавший в Берлинском конкурсе и также рассказывающий о трагедии – авиакатастрофе. О работе над картиной «В субботу», о том, почему он снимает только по своим сценариям, и том, чему не учат во ВГИКе, Александр МИНДАДЗЕ рассказал корреспонденту «Новых Известий».

shadow
– Вы можете дать определение состоянию героев вашей картины, которые, уже зная об аварии, тем не менее не в могут оттуда убежать, увязая в каких-то мелочах? Это бесшабашность? Безответственность?

– Для меня это метафора того состояния, когда ты вроде бы живешь в каких-то ограниченных ситуациях, но ты все равно не можешь отсюда убежать, тебя засасывает, завораживает, заматывает, замедляет твой ход, у тебя на ногах путы, а мелочи, на которые раньше и не обратил бы внимания, расцветают ярким цветом. Эти мелочи становятся непреодолимой преградой – то каблук сломался, то паспорт забыл, то вдруг сел за барабан да увлекся, то накупил портвейну, а бросить жалко. И эти вещи постепенно вытесняют страх. Он хочет бежать, а не может, что-то не пускает, потом – да пошло оно все, никуда не пойду! Это парафраз нашего ментального состояния.

– Вы имеете в виду общечеловеческого или все же российского?

– Наверное, это все же больше национальное. Немец, скажем, не может понять, почему они не убегают. Это примерно из той же оперы, что и нежелание русских людей сдавать путевки в Египет. Но это реальность – так все и было в Припяти. И даже уже когда знали, что произошла авария, не убегали. Сбежали только все начальники, их никого не могли найти. Потом с 30 апреля начался вал из Киева.

– Мысль о фильме про Чернобыль пришла к вам через 20 лет после трагедии. Может, было подспудное желание развенчать какой-то миф? Ведь у нас всякая катастрофа обрастает огромным количеством мифов.

– Нет, было лишь желание показать совсем маленького человека в момент полного слома его жизни. Живет такой вот человек-шестерка, мелкий-мелкий партийный работник районного масштаба, бывший барабанщик местной музыкальной группы. Вся его жизнь – цепь ерундовых событий. Он потихоньку спивается, у него красные от пьянства глаза, наверняка больная печень, а бегает он еле-еле, с одышкой. Но когда приходит беда, открываются доселе не виданные стороны жизни.

– Неожиданным показался выбор на главную роль Антона Шагина, которого мы пока знаем лишь по «Стилягам».

– Я и сам долго сомневался, мучился. Но Антон – по-настоящему серьезный актер, думающий, умный. Он предложение на эту роль воспринял как вызов самому себе – волновался невероятно. Ему надо было показать метаморфозу маленького серого человека, выплескивающего свои глубины.

– В фильме есть еще один очень важный персонаж – сам реактор, показанный вами совершенно удивительно. Он так тих и страшен, что я почти понимаю людей, которые стояли, смотрели на него и не могли убежать. Как кролики перед удавом.

– Это был очень деликатный момент – как показывать реактор. Для начала мы решили, что не будет ужасов, пламени в кадре, смертей. Когда все это показывается крупным планом, это не страшно. Страшно, когда реактор вдалеке, на том берегу реки, тихо горит на горизонте. А люди стоят на мосту и завороженно смотрят. Потом этот мост прозвали Мостом смерти – никто из стоявших в тот день на нем не выжил, там оказался какой-то сгусток радиации. В этом кадре реактор был создан с помощью компьютерной графики. А кадр, где герой видит реактор вблизи, снизу, глядя на него из лодки, – этот кадр мы снимали снизу, специально яму копали – так действительно этот смертоносный реактор выглядит страшнее.

– Тяжелый материал вы выбрали. С эмоциональной точки зрения в первую очередь. Да и наверняка засекречено многое...

– Да, материал тяжелый. Конечно, мне пришлось изучить гору документов, поговорить с огромным количеством людей, но, в конце концов, для моей картины не так и важно было, кто во время испытаний реактора нажал не на ту кнопку. Не так важно было, кто виноват, кто как себя вел. Фильм о другом – он о человеке, оказавшемся в этот момент в центре трагедии. И с этой точки зрения материал действительно очень тяжелый. Не зря сценарий шел так трудно. Я начинал, бросал, не знал, что с ним делать, опять начинал…

– Именно этот сценарий так трудно вам давался или вы вообще тяжело пишете?

– По молодости давалось легче, с годами стало труднее.

– Некоторые, наоборот, руку набьют с возрастом – и все уже проще.

– Тут рецептов универсальных нет. Но я ведь, когда пишу сценарий, делаю двойную работу – пишу не просто литературный сценарий, а уже экранную версию. Так мне потом снимать легче – если сценарий пишешь, проживая вместе со сценарием весь фильм. Конечно же обычных съемочных трудностей не избежать все равно, но если ты мучительно проживаешь фильм еще до съемок – считай, что в голове у тебя он уже снят.

– Но когда вы еще не снимали кино как режиссер, тогда вам не нужно было до такой степени проживать весь фильм?

– Как ни странно, надо было. Я давно начал это в себе чувствовать, еще с «Парада планет». Когда это во мне окончательно выросло и окрепло, я начал снимать сам. Но снимать я могу только по своим сценариям, то есть только выношенное и прожитое. Интерпретация чужого – это огромная проблема, не уверен, что она для меня решаема. Кто-то умеет, я – нет. Вот Райзман умел, Леша Учитель умеет, Глеб Панфилов, Вадим Абдрашитов умеет. А меня заставьте интерпретировать другого – ничего не получится. Ведь если ты снимаешь по чужому сценарию, ты должен чужое сделать настолько своим, что это должно расцветать.

– Может, проблема в том, что вы стали сложнее писать, у вас стало больше претензий к будущему фильму и к себе как к сценаристу? То есть вы переросли свою профессию?

– Насчет «перерос» не знаю, не уверен. Но писать начал действительно сложнее. А чем труднее тебе что-то дается, тем оно тебе дороже и тем в большей степени оно твое и только твое.

– Ваши фильмы очень немногословны – что «Отрыв», что «В субботу». Вам кажется, что кино – это некая антипроза, где каждое лишнее слово может оказаться губительным?

– Я думаю, что кино – это скорее антитеатр. Попробуйте изложить покадрово какой-нибудь хороший фильм. «Амаркорд», скажем. Только не рассказывая, кто где стоит и кто что говорит, а на уровне эмоций. Получится чистой воды проза. А вот реплики из прозаического произведения могут действительно в кино выглядеть ужасно. То, что написано и читается нормально, на экране может звучать очень неестественно. Кинодиалог – это целая отдельная история. Но при этом сколько замечательных фильмов, построенных на разговорах. Фильмы Бергмана, например. «Сцены из супружеской жизни» – одни разговоры, а какая красота! Словом, все зависит от жанра и от поставленной задачи.

– Как же учат этому во ВГИКе, если сейчас самая больная проблема нашего кино – отсутствие сценариев и сценаристов?

– Этому невозможно научить. Но что поделаешь – есть некая рутина образования, некие утвержденные основы. Хотя важнее интуиции ничего нет. Существует всегдашнее противоречие между образованием и практикой, причем в России еще не самая плачевная ситуация. Возьмите Францию, где огромное количество киношкол. Многие там, отучившись в своей киношколе, приезжают поступать во ВГИК. В Европе вообще киношкол тьма. Ну и что? Посмотрите – наши молодые режиссеры, которые сейчас на слуху, из них окончивших ВГИК по пальцам одной руки можно пересчитать. Звягинцев – вчерашний актер, Боря Хлебников – критик, Попогребский – тот вообще психолог. А какое хорошее кино снимают.

– Да и во Франции 50 лет назад знаменитую «новую волну» подняли кинокритики, мгновенно переквалифицировавшиеся в режиссеров, – Годар, Трюффо, Риветт, Шаброль…

– Ну это вообще бриллиантовая россыпь была. Они и сейчас удивительно современны и по стилистике, и по мысли. Собственно, пример французской новой волны – пример того, что искусству учатся не в учебных заведениях, а на практике.

– Возвращаясь к вашей новой картине: вы настолько изучили материалы по Чернобылю, столько души и сил в него вложили, что наверняка у вас сложилось свое мнение по поводу трагедии на реакторе. Вы за это время увидели что-то такое, чего никто до вас не видел и не понял?

– Я думаю, все исследования этой проблемы еще впереди. И я думаю, что будет еще и художественное осмысление этой колоссальной трагедии. Но я не уверен, что когда-нибудь мы окончательно поймем, что же и почему случилось на самом деле. Большинства людей, так или иначе связанных с этой историей, уже нет. Кто-то наказан, кто-то отсидел. Кто допускал технические ошибки, мы знаем. Знаем также, что реактор не был приспособлен к выполнению некоторых отведенных ему функций. Но каково соотношение чисто технических неполадок и так называемого человеческого фактора, мы не знаем и, думаю, вряд ли когда-то узнаем.

Опубликовано в номере «НИ» от 14 февраля 2011 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: