Главная / Газета 17 Сентября 2010 г. 00:00 / Культура

«Я устал считать жен и мужей артистов нашего театра»

Александр Ширвиндт

Виктор БОРЗЕНКО

Десять лет назад один из самых популярных актеров нашей страны Александр Ширвиндт стал художественным руководителем Театра сатиры, переняв тем самым эстафету от Валентина Плучека. В итоге еще на целое десятилетие в театре сохранилась та самая «плучековская» атмосфера, не разбежался знаменитый коллектив. Как говорит Геннадий Хазанов, «если в одних московских театрах человек человеку Волчек, то в Театре сатиры и по сей день человек человеку Плучек». В интервью «Новым Известиям» Александр ШИРВИНДТ рассказал,чем запомнилось ему это десятилетие в жизни театра и страны.

shadow
– Александр Анатольевич, удивительное совпадение: юбилей «Новых Известий» совпал с десятилетием вашей службы на посту художественного руководителя…

– Думаю, это неспроста.

– Выходит, в одну эпоху нам пришлось выпускать газету, а вам – руководить театром. Вы вообще как эту эпоху оцениваете?

– Эпоха как эпоха. Какая попалась – в такой и живем – выбирать не приходится. Так как я рожден в СССР, а доживаю в России, то вынужден приспосабливаться. От перестроек до перенасыщения промелькнуло время. Постоянно чему-то учишься на ходу. Сейчас изучаю систему тендеров. Кошмар!

– Чем же тендер вас так испугал?

– Я долго не мог понять, что это такое. У меня это слово ассоциируется с канализацией, когда приходит сантехник и говорит: «О, тебе нужно тендер менять». Помните анекдот: засорился унитаз, приходит водопроводчик, смотрит что-то, чуть ли не с головой залезает в этот унитаз, а потом говорит: «Слушайте, вы туда гадите, что ли?» Вот и для меня тендер примерно что-то такое. Никто не может объяснить, почему я для постановки должен приглашать плохого художника, который стоит дешево, а хорошего, но дорогого пригласить не могу. И начинается химия – пытаешься найти ход, чтобы за копейки пригласить того, кого хочешь. И все так делают, чтобы театр окончательно не загнулся… Время несется со страшной скоростью: нужно обладать колоссальной гибкостью, чтобы поспеть за всеми нововведениями. Надо смотреть на улицу из окон. Нельзя сидеть в кельях.

– Кстати, о кельях. Сегодня на столах всех руководителей непременно стоит компьютер. А у вас стол свободен: как вы без Интернета следите за тенденциями?

– Я действительно ничего не понимаю в компьютерах. И хвалиться этим нечего, но это данность. Руководитель театра, безусловно, должен пользоваться Интернетом и уметь мышкой ползать по столу. А у нас как? В Интернет заходит моя помощница, я закуриваю трубку и глубокомысленно пялюсь в монитор, не понимая, как эта мышка там бегает, зараза. Прав Марк Захаров, когда говорит, что театру нужна молодая энергетика…

– Вам как раз грех жаловаться: в те же десять лет труппа Театра сатиры стремительно помолодела…

– Да, но я ведь моложе не стал?! Почему я сел в кресло худрука? Чтобы не было случайного варяга, который придет и перекроит театр до неузнаваемости. Вот я как сел сюда, каким был, таким и остался на сто процентов. Коллеги не дадут соврать. Хотя они же часто мне и говорят: «Почему ты такой мягкий? Почему такой вялый? Почему такой добренький?» Потому что я не могу номенклатурно надувать щеки, подтягивать живот и брезгливо относиться к тем, с кем всю жизнь работаю на этой сцене. Если человек вдруг становится таким, то это явный кретин. Меня, к счастью, эта болезнь не коснулась.

– То есть вы свою роль видите не столько в реформировании театра, сколько в сохранении традиций?

– И в сохранении коллектива. В нашей труппе просто сонмище моих учеников, поэтому сами собой возникают к ним отцовские чувства. Я понимаю, что молодым сейчас нелегко. Они забегают ко мне в кабинет и отпрашиваются на съемки в стосерийном сериале, где будут все звезды и, может быть, даже сама Анастасия Заворотнюк: «Извини, отец родной, театр для меня, конечно, важнее семьи, но я развелся, сошелся, недородил, зашился, с квартирой накрылся… Я ваш всегда, но только не в этом году». Невозможно репертуар держать! С другой стороны - чего орать -сам я не могу им предложить такую же зарплату, как в сериале. Иной раз вообще не понимаешь, что держит артиста в репертуарном театре, ведь на стороне он заработает больше. Поэтому всегда страшно радуюсь, когда от молодежи вдруг исходит инициатива по театральным проектам. Стас Николаев недавно поставил у нас на Чердаке Сатиры экспериментальный спектакль «Люпофь», и публика на него пошла – вот это радует.

– Вы сказали, что сегодня нельзя сидеть келейно, нужно смотреть из окон на улицу. Интересно, что у вас под окнами Триумфальная площадь, которую недавно перегородили…

– По официальным данным, здесь будут строить подземный гараж.

– Но по неофициальным, это сделано для того, чтобы народ не устраивал традиционные митинги в защиту 31-й статьи Конституции. У вас не было соблазна хоть раз выйти на Триумфальную?

– Во-первых, я не знаю, с какой стороны туда подойти. Там такое количество флагов, течений и лозунгов, что я могу по-старчески запутаться. «Наши», «Ваши», «Их», «Новая волна», «Старая волна»… Поэтому просто выйти там стоять – дадут по морде и скажут: «Ты за кого стоишь, сволочь?» Ведь надо к какой-то кучке примкнуть. А к какой – я не знаю, поскольку довольно аполитичный человек. Я интуитивно только могу с кем-то соглашаться, а с кем-то нет.

shadow - На выборах отменили графу «против всех», лишив таким образом права голоса целую группу людей…

– Понимаю, о чем вы говорите, но все равно сегодняшняя история хороша хотя бы тем, что крови стало меньше. Раньше ведь преемников у правителей не было. Раньше только смерть, дыба или революция… Это впервые в истории нашего государства, чтобы Горбачев, бывший руководитель страны, спокойно ездил по миру и имел свой фонд. И лобного места как такового у нас нет. Театр тоже стал свободнее. Я ведь застал времена, когда после выхода разгромной статьи собиралась вся труппа, партбюро, профком и принималось решение, как спасать спектакль. Сегодня, к счастью, такого нет.

– Но разгромные рецензии остались…

– Да, и теперь они вызывают только снисходительное раздражение. Во-первых, исправить что-то никогда никто не соберется, а, во-вторых, степень злости критика порой переходит все допустимые нормы. Монотонность ненависти ставит под сомнение искренность и нужность этого жанра.

– А если так взглянуть на вещи: драматический театр и политическая арена. Где, на ваш взгляд, интриг больше?

– Интриги одинаковы - размах и размеры арены несопоставимы. Путин едет на машине от Владивостока до Нью-Йорка и везде сталкивается с неразрешенными проблемами – невозможно ведь на протяжении такого пути построить Потемкинские деревни. Правда жизни проступает изо всех углов. И везде приходится обещать, а потом же и выполнять свои обещания. В театре масштаб проблем все-таки поменьше. Да и профессия несерьезная в государственном масштабе, особенно для мужиков. Был такой анекдот. Умер артист, на том свете его встречает апостол и показывает ему дорогу в ад. «За что? – удивился артист. – Я же верующий человек, крещенный с колыбели…» – «В ад, в ад». – «За что? Я никогда не грешил, всегда служил Богу верой и правдой». – «В ад». – «Но я ведь помогал церкви, участвовал в благотворительности». – «В ад». – «Но почему?» – «Артистам в раю нельзя». И вдруг он видит, что за спиной апостола по раю идет его коллега по сцене. – «А вот же, смотри, вон у вас в раю артист». Апостол смотрит: «Я тебя умоляю, да какой он артист».

– Вы много лет преподаете в Щукинском театральном училище…

– После Этуша я там старейший педагог…

– И вы один из тех, кто может новую систему образования, что называется, руками пощупать. Изменились ли студенты после ЕГЭ?

– Пощупать не могу, только «пощукать». Я же в «Щуке» работаю. Шутка. На моем веку было столько реформ образования, что я потерял нить смысла этого дела. Во-первых, словосочетание «среднее образование» мне всегда казалось странным. Может ли среднее образование быть сильным? Или великолепным? Или блестящим? Не звучит же, если скажешь: «Он получил очень сильное среднее образование». И ЕГЭ не страшно. ЕГЭ страшно лишь тем, кто одним способом химичил, потом другим способом, теперь надо химичить как-то по-другому. А как? Но все равно ведь найдут лазейку, приспособятся. Поэтому ЕГЭ ничего не изменит. А талант пробьется даже через ежесекундные новшества.

– Кстати, еще одна черта нового времени: Москву многие воспринимают как единственно возможный город для жизни. Вот и ваши выпускники готовы идти в официанты, но работать в глубинке отказываются…

– Раньше (вот опять я про «раньше») было жесткое распределение после окончания вуза. Теперь его нет, и не думаю, что это очень уж хорошо. Приезжали худруки из Кинешмы, из Саратова, из Владимира… и смотрели курсы. И при этом Малый театр и Театр Вахтангова имели право первой ночи. Смотрит курс Рубен Николаевич Симонов и говорит: «Я возьму в труппу Васькина, Писькина и Николаеву». Значит, этим троим повезло, остальные по распределению попадают в глубинку. Теперь никого не выгонишь за пределы МКАДа. Остаются на любых условиях, не могут устроиться, потому что Москва перенасыщена всем на свете.

– А еще везде нужны медийные лица…

– Это катастрофа! Сегодня индивидуальность подменена медийностью.

– Может быть, сравнение неуместно, но когда-то и артисты Театра сатиры были сверхпопулярны благодаря «Кабачку «13 стульев»…

– Да, но нынешняя погоня за медийностью на фоне «Кабачка» напоминает танк, который движется на тебя. «Кабачок» – это все же безвинная, нежнейшая акварельная картинка. И все равно, когда он шел по телевидению, Плучек терял сознание. Он называл это «кабачковой игрой», хотел запретить в этом сниматься. И логика в его ненависти была. Когда Спартак Мишулин играл Чарноту в спектакле «Бег», Плучек приходил за кулисы и кричал: «Представляете, выходит Чарнота, и все в зале орут: «Пан Директор». Вот так это и было – настолько прилепились эти маски к Аросевой, Зелинской, Селезневой, Державину. И Плучека это бесило. Или, например, прошел у нас несколько раз «эпохальный» спектакль «Бремя лишения», где в Овальном кабинете решалась судьба Карибского кризиса. На сцене были все! Андрей Миронов – Кеннеди, Раиса Этуш – Жаклин, Михаил Державин – министр обороны США Макнамара, Зиновий Высоковский – генерал Пауэр и так далее. В общем, ни в чем себе не отказывали! Наутро после премьеры появилась рецензия, где критик с облегчением сообщал: «Вчера на сцене Театра сатиры силами «Кабачка 13 стульев» был разрешен Карибский кризис».

– И напоследок вернемся к началу: сегодня выходит в свет 3000-й номер «Новых Известий». На ваш взгляд, за прошедшие годы изменилась ли пресса в стране и наша газета в частности?

– Каждый день меняется пресса. Раньше мы удивлялись: вот, дескать, хорошая газета была, но вдруг пожелтела. Сегодня желтизной газеты никого уже не удивишь. Появилась новая окраска: желтизна с голубизной или голубизна с желтизной. Я искренне рад, что «Новые Известия» на этом фоне не поддаются никаким влияниям моды, это очень серьезный и объективный орган печати, каких сейчас мало. В других газетах я уже устал считать жен, мужей, любовников, внебрачных детей артистов Театра сатиры, поэтому, когда беру в руки «Новые Известия», окунаюсь в смысловую целомудренность. Желаю не снижать этой планки.

Опубликовано в номере «НИ» от 17 сентября 2010 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: