Главная / Газета 7 Июля 2010 г. 00:00 / Культура

Волкодав и шерри-бренди

Спектакль из Орлеана показал, как своеобразно во Франции понимают Чехова

МАЙЯ КРЫЛОВА

«Шерри-бренди (Творение)» – очередное знакомство нашей публики с Жозефом Наджем, режиссером и хореографом из Национального хореографического центра Орлеана. Гастроли (в рамках Года России во Франции) проходят на сцене «Мастерской Петра Фоменко». Режиссер отталкивается от творчества Чехова, но, не зная этого заранее, угадать первоисточник непросто.

Хореограф Жозеф Надж перевел русскую классику на язык танца.<br>Фото: WWW.VASHDOSUG.RU
Хореограф Жозеф Надж перевел русскую классику на язык танца.
Фото: WWW.VASHDOSUG.RU
shadow
В год юбилея писателя Чеховский театральный фестиваль заказал Наджу постановку с оригинальным условием – связать творческую мысль с наследием Антона Павловича. Но было ясно, что «буквальностей» от известного хореографа ждать не придется. Что будет театр пластических метафор. Что постмодернистский мечтатель ни в какую не станет иллюстрировать текст или биографию, но поплавает в океане прихотливых комментариев и отсылок к культурным пластам. Так и случилось. Информация о спектакле ошарашила перечнем источников режиссерского вдохновения. Тут и ранний чеховский драматический этюд «Лебединая песня (Калхас)». И знаменитые стихотворные строки Мандельштама «Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой». И литературно-каторжные страдания (от Сахалина, где бывал Чехов, до сталинских лагерей, воспитавших писателя Шаламова). Даже математическая теория множеств была упомянута, причем, как выяснилось на спектакле, не зря: принцип «множество есть многое, мыслимое как единое» – основа режиссерского решения.

Тут нужно разбираться по порядку. Чеховский опус – это сбивчиво-страстный монолог пожилого провинциального актера, подводящего итог жизни, в которой было всякое – от триумфов до разочарований. Монолог произносится с похмелья, в пустом ночном театре, где актер просыпается после гулянки на бенефисе. Это дает Наджу мотивы ночных ужасов и творческой судьбы. Пьеса, в которой играл актер, связана с античной красавицей Еленой, из-за нее началась воспетая Гомером война греков с троянцами. Отсюда прямая дорога к стихотворению Мандельштама: «Греки сбондили Елену по волнам, Ну а мне – соленой пеной По губам». А от Осипа Эмильевича совсем недалеко до Колымы и тюрьмы, которые никак не обозначены исторически и географически, но повлияли на мрачное настроение спектакля.

Собственно говоря, ключ к идее Наджа зарыт в других строках того же мандельштамовского стиха: «Там, где эллину сияла Красота, Мне из черных дыр зияла Срамота». Именно срамоту, так часто выбираемую человечеством в ХХ веке и в жизни, и в искусстве, виртуозно обыгрывает постановщик. Его спектакль, сущий бал абсурда, длится полтора часа, и за это время Надж успевает побывать и в сознании, и в подсознании, и у черта на куличках. В «Шерри-бренди» 13 человек, одетые в черные пиджачные пары-унисекс, с босыми ногами, изощренно мучают друг друга, не в смысле садизма, а по знаменитой формуле Сартра «ад – это другие». Сначала на темной сцене свет высвечивает фрагменты тел в момент странных манипуляций: копошащиеся в районе пяток пальцы, распущенные женские волосы, расчесываемые граблями, голова, просунутая между коленками, умывание песком… Потом герои обернутся стадом (с бегом на четырех конечностях), кто-то повиснет на шесте, другого засунут в шкаф, контактная импровизация смешается с брейком, а стулья и столы, собранные в кучу, образуют скульптуру авангардного толка. В руках появятся топоры, которыми порубят бумагу, в ладонях – неистовое дрожание, в глазах – блеск безумия. Задник-экран покроется разномастными проекциями: что-то в изображениях театра теней можно прочитать, но многое вовсе не поддается прямой трактовке, уйдя в игру ассоциаций. Тема чеховского актера аукнется «кровью» из собственного сердца, которой некий дирижер на авансцене смажет смычок, и странным театриком в глубине, в котором занят один персонаж (сам Надж): он будет писать мелом на доске, раскрашивать гримом обернутое тканью лицо и умирать в пароксизмах профессии. Мир и танец распадутся на куски, а персонажи тщетно попробуют собрать жизнь и движение заново: тут все чего-то хотят, но никогда не получают, куда-то стремятся, но никуда не попадают. «Мне на плечи кидается век-волкодав» – эти строки Мандельштама тоже произносятся, и по-русски, и по-французски.

Пересказать это высокопрофессиональное визионерство трудно. А смотреть еще труднее – Надж жестко стелет, хочется просветления, а его нет. К концу спектакль «провисает», начинаются эмоциональные и пластические повторы. Но, наверное, это и было нужно Наджу: чтобы его опус смотрелся как кошмарный сон, от которого нет спасения, пока не проснешься. Видимо, так он видит человеческую долю вообще, русскую историю прошлого столетия в частности и жизнь артиста – отдельной строкой.

Опубликовано в номере «НИ» от 7 июля 2010 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: