Главная / Газета 11 Января 2010 г. 00:00 / Культура

Духовность и «духовка»

В России инсценирован роман Людмилы Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик»

ОЛЬГА ЕГОШИНА

Людмила Улицкая долго запрещала инсценировку своего романа-бестселлера «Даниэль Штайн, переводчик», но дала согласие Анджею Бубеню, руководителю Санкт-Петербургского театра на Васильевском, сославшись на общность их взглядов на жизнь. В прошлом году он привозил уже в Москву свою постановку по пьесе Улицкой «Русское варенье», на этот раз столице он показал сценическую версию самого популярного русского романа, награжденную осенью театральной премией «Золотой софит».

Режиссер не упускает случая, чтобы указать зрителям – что хорошо, а что плохо.
Режиссер не упускает случая, чтобы указать зрителям – что хорошо, а что плохо.
shadow
В недавнем радиоинтервью непредсказуемая Ксения Собчак в очередной раз потрясла слушателей. На вопрос о моде на гламур она довольно резко отбрила ведущего: «Гламур сейчас совсем не в моде. Сейчас наш тренд – духовка!» Краткая формула просто-таки опрокинула своей объясняющей силой. Оглянувшись окрест, потрясенные радиослушатели в миг прозрели. И увидели модных режиссеров, вдруг стройными колоннами занявшимися спасением погибающей родины. Модные беллетристы практически повально занялись проблемами пути к Богу и исканиями мировой души. И даже светские персонажи, еще недавно бравирующие пороками, сейчас стали упирать на пользу, которую они приносят обществу, и на свою насыщенную религиозную жизнь. Без креста и без идеи в наше время на людях появляться решительно не рекомендуется, – не поймут, не примут, не полюбят. Недаром же рекорды популярности побил не какой-нибудь пошлый роман-детектив, а высокодуховный «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой. Сложное многофигурное и многостраничное повествование, где десятки персонажей проходят свой земной путь исканий и борений, отыскивая свой храм и своего Бога. Действие перебрасывается сквозь времена и страны. То Вторая мировая война, то сегодняшний Иерусалим, Польша, Россия, Америка. Смесь языков, народов и обычаев, причудливая вязь самых невообразимых жизненных историй, которых никогда не придумать писателю и которые запросто сплетает судьба. В центре повествования – сегодняшний Франциск Ассизский, – католический священник-еврей польского происхождения Даниэль Штайн. За его плечами чудесные избавления от смерти, работа переводчиком в гестапо, десятки спасенных жизней, партизанский отряд, крещение, принятие сана, отъезд на историческую родину в Иерусалим. Вокруг него – так или иначе с ним связанные – десятки причудливых судеб. Старая большевичка, доживающая дни в иерусалимском доме престарелых. Внучка фашиста, работающая волонтером в католической миссии в Израиле. Семья арабов-христиан. Русский эмигрант, ставший ультраправым шовинистом. Православный священник на еврейской земле. Их жизненные истории сплетены в единый странный узор самой сегодняшней пестрой действительностью, когда весь земной шар обратился в огромный melting pot (плавильный котел).

Польский режиссер Анджей Бубень, ставший несколько сезонов назад руководителем Театра на Васильевском, сам сделал инсценировку романа Улицкой: выбрал шесть персонажей, наиболее тесно связанных с главным героем Даниэлем Штайном, чьи судьбы с наибольшей наглядностью иллюстрируют главную авторскую мысль о воздаянии и искуплении.

Сцена представляет замкнутый круг: по железному обручу крутятся подвешенные на крюки огромные холстяные куклы, – очевидная метафора жизненного колеса (сценограф Елена Дмитракова). Даниэль Штайн (Дмитрий Воробьев) снимает кукол с крюков. Сцена наполняется персонажами. Каждый занимает свой угол и устанавливает свой предмет реквизита. Старая большевичка Рита (Наталья Кутасова) взбирается в инвалидное кресло. Ее дочь Эва (Татьяна Калашникова) занимает гримировальный столик. Брат Даниэля Авигдор (Игорь Николаев) устраивается у ремонтного ящика. А священник Ефим (Артем Цыпин) достает холст, краски и кисти. Актеры попеременно рассказывают свои изолированные фрагменты истории, не обращая внимания друг на друга и почти не меняя места. И только Даниэль Штайн подходит то к одному, то к другому, требовательно заглядывая в глаза.

Самая пестрота и фрагментарность построения романа Людмилы Улицкой несколько скрадывали ригоризм любимой авторской мысли: «Судить нас будут не по тому, на каком языке мы молились, а по тому, нашли ли мы в наших сердцах сострадание и милость». В жесткой конструкции спектакля Театра на Васильевском эта авторская убежденность стала своего рода торчащим железным крюком-тезисом, на котором подвешиваются все новые судьбы-доказательства.

Вот большевичка Рита верила в коммунизм – и в результате осталась практически одна; ненавидящая ее единственная дочь, потеря всех друзей, почти полный паралич, ненависть ко всему миру. А вот она уверовала в Бога, и наглядный результат – примирение с дочкой, примирение с друзьями, просветленный и счастливый конец. Вот Гершон (Михаил Николаев) отдал сердце ненависти к арабам: младшего сына застрелили, старший повесился сам. Примеры растут и множатся.

Режиссер не упускает ни одного случая, чтобы строго указать зрителям, что хорошо и что плохо. На ржавую проволоку насаживаются живые яблоки (и в отличие от библейских их можно свободно есть). Ненависть – это, братцы, плохо. А доброта – хорошо. Утверждение, которое не тянет оспаривать. Но сам предложенный уровень разговора, уровень художественной мысли, уровень исполнительского мастерства отнюдь не соответствует этому напору и пафосу. По уровню мысли питерский спектакль вполне созвучен прекрасному мультфильму о «Коте Леопольде» с его призывом к мышам: «Ребята, давайте жить дружно!» (впрочем, без всяких проблесков юмора, так украшавшего кота).

В постпремьерных интервью Анджей Бубень сообщил, что главным результатом своего спектакля он считает желание большого числа зрителей немедленно после просмотра «Даниэля Штайна...» отправиться в близлежащий храм (все равно в какой, подчеркнул режиссер). В Москве колонн, стройно движущихся по Камергерскому к близлежащим церквям Космы и Дамиана, или Воскресения Словущего, или Успения Божией Матери, – не замечалось. Но вот о разнице между духовностью и духовкой, исканием и прописью, душевной потребностью и модой подумать действительно хотелось. Трудно жить в бездуховную эпоху, но в эпоху, когда «духовка – главный тренд», – точно не легче.

Опубликовано в номере «НИ» от 11 января 2010 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: