Главная / Газета 15 Сентября 2009 г. 00:00 / Культура

Небо в алмазах и грязь на земле

Александринский театр присоединился к чеховскому марафону

ОЛЬГА ЕГОШИНА, Санкт-Петербург

Худрук Александринского театра Валерий Фокин продолжает приглашать на постановку в свой театр выдающихся европейских режиссеров. Польского классика Кристиана Люпу, поставившего несколько лет назад «Чайку», сменил румынский режиссер-космополит Андрей Щербан. На этот раз главный европейский специалист по Чехову, ставивший по многу раз практически весь корпус классических текстов, Щербан предложил новое прочтение «Дяди Вани».

Пока спектакль Александринки рассыпается на фрагменты разного достоинства.<br>Фото: WWW. ALEXANDRINSKY.RU
Пока спектакль Александринки рассыпается на фрагменты разного достоинства.
Фото: WWW. ALEXANDRINSKY.RU
shadow
У румынского режиссера Андрея Щербана, в молодости эмигрировавшего в США, начинавшего свой профессиональный путь ассистентом у Питера Брука, – свой долгий диалог с Чеховым. Щербан по многу раз обращался и к «Чайке», и к «Дяде Ване», и к «Вишневому саду». Ставил Чехова с американскими, румынскими, японскими актерами, сейчас – с труппой Александринки. Беря одну и ту же пьесу, никогда не делал ремейки, а, напротив, стремился каждый новый вариант сделать как можно более непохожим на предыдущий. Если в японской «Чайке» на сцене плескалось настоящее глубокое озеро, то в американской версии чеховская пьеса была поставлена в условно-формальной манере японского театра но.

В своих постановках «Дяди Вани» Щербан то рассаживал зрителей на ярусах, заставляя сверху следить за перемещениями персонажей по запутанному дому-лабиринту, то размещал публику на сцене театра, перенося действие в зрительный зал. В спектакле Александринки сценограф Карменчита Брожбоу выстроила на сцене зеркальное отражение творения Росси: красная ковровая дорожка, деревянные резные спинки рядов кресел, золото порталов. Персонажи свободно перемещаются со сцены в зал: гуляют по партеру, поднимаются на яруса, рассаживаются по боковым ложам, работник швыряет Астрову его головной убор аж с третьего яруса. В финале на сцене возникнет рисованный задник, на котором любовно выписан весь интерьер Александринки. А на финальные поклоны актеры выезжают на поднимающемся планшете авансцены.

Режиссер настойчиво напоминает и не дает забыть, что мы в театре, что перед нами сцена. На наших глазах рабочие Александринки будут двигать фуры с декорациями и перемещать железный портал с зеленой надписью «Выход». Даже сверх-натуральный ливень и размокшая земля, в которой будут вязнуть и пачкаться действующие лица, заставляют размышлять не столько о русской природе, русской почве и грязи деревенской жизни, сколько о возможностях александринской сцены, позволяющей осуществлять любые сценографические метаморфозы. Увлеченность этими возможностями в постановке «Дяди Вани» явно и вдохновила, и придавила режиссера. Спектакль Александринского театра поразительно эффектен по картинке. Чего стоит комната-скворечник под колосниками, где парит ноги и злится на всех Серебряков (Семен Сытник). Или осенний беспощадный дождь, поливающий перемазанного до черноты дядю Ваню (Сергей Паршин) в ночной рубахе до пят.

В спектакле ощутима жадность постановщика: дескать, «мне еще столько идей хочется попробовать». Ощутима и нехватка сил и времени, чтобы достроить, додумать, договорить собственные находки, развить и связать друг с другом ворох придумок и цитат.

Скажем, прекрасно подобраны белые плащ, шляпа и калоши профессора Серебрякова. Окружающие – понятно в чем, а профессор пришел весь в белом и уйдет весь в белом, уводя за собой Елену, с трудом ковыляющую на каблуках, облепленных комьями земли. Занятны говорящие на трех европейских языках (английском, немецком и французском) Maman, профессор и Елена Андреевна. Современный «пиджин-инглиш» вносит полезную ноту отстранения в знакомый до оскомины авторский текст. Можно вспомнить «Дядю Ваню» Люка Персиваля, где Елена была превращена в иностранку-инопланетянку. У Персиваля, правда, иностранка Елена была необходимой контрастной составляющей общей картинки деревенской фермерской жизни. У Щербана и «иностранный» акцент, и белые костюмы профессорской четы существуют отдельно, никак не вписанными ни в общее режиссерское решение пьесы («театр в театре»), ни в решение отдельных ролей.

Исполнители (за редкими исключениями) не выстраивают единую линию образа, а честно отыгрывают положенные сцены, не смущаясь противоречиями и нестыковками. В одном эпизоде Астров (Игорь Волков) ведет себя как законченный циник, в другом – как пламенный энтузиаст. Неясны переходы настроений от стервы к жертве у Елены Андреевны (Юлия Марченко). Слишком резкими мазками пользуется одаренная Янина Лакоба, превращая свою Соню в двойника клоунессы Шарлотты. Сергей Паршин то пробует в Иване Войницком ноты из своего Протасова, то сбивается на водевиль. Возможно, что со временем уйдет премьерный нажим, рисунок ролей прояснится, а актеры начнут слушать партнеров (что пока удается только Телегину – Дмитрию Лысенкову). Хочется надеяться, что и противоречия режиссерских предложений все-таки соберутся в цельность.

Но пока спектакль Александринки рассыпается на сценки, куски, фрагменты разного достоинства и качества. Впрочем, в этом хаосе находок встречаются моменты пронзительной силы. Одной из лучших и самых чеховских по настроению сцен стал финал «Дяди Вани», где Соня (Янина Лакоба) произносит чеховский текст как музыкальную речитатив-молитву. «Мы увидим небо в алмазах, мы отдохнем»…

Рассыпающийся, нестройный, не объединенный общей мыслью спектакль Александринки тем не менее оставляет по себе долгое эхо, и, похоже, в общем строю постановок чеховского сезона работа Андрея Щербана окажется опытом небесполезным.

Опубликовано в номере «НИ» от 15 сентября 2009 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: