Главная / Газета 11 Августа 2008 г. 00:00 / Культура

Александр Филиппенко:

«Сейчас всем хочется услышать слово Солженицына»

ВИКТОР БОРЗЕНКО

Сегодня, когда в разгаре, с одной стороны, война в Южной Осетии, а с другой – Олимпиада в Пекине, российская интеллигенция на девятый день помянет Александра Солженицына. Думающий человек в водовороте нахлынувших событий предпочтет вновь обратиться к классику. Для Александра ФИЛИППЕНКО имя Солженицына стоит особняком: он – один из немногих, кто решился прочитать произведения писателя со сцены. До Филиппенко таких попыток было мало, и, как правило, они заканчивались неудачно: тексты для чтения сложные, да и Солженицын настороженно относился к театральному творчеству. Накануне девятого дня «человек-театр» рассказал «Новым Известиям» о том, как произведения Александра Исаевича влияли и влияют на него, на театральную публику и на несколько поколений наших сограждан.

shadow
– Александр Георгиевич, во время вашего субботнего радиоэфира на «Эхе Москвы» в студию позвонил человек и спросил: «А что, собственно, Солженицын сделал для России?» Видимо, не каждый понимает масштаб этой личности, так?

– Если у человека возник такой вопрос, значит, Солженицына нет в его системе координат. Конечно, это обидно. Каждый человек должен обладать своими личными критериями.

– А какое место в вашей системе занимает Солженицын?

– Для меня он последний гигант ХХ века. Хотя он и не театральный деятель, но я ставлю его в один ряд с Эфросом, Товстоноговым, Ефремовым – людьми, чье творчество глубоко отразилось на русской культуре. Себя я тоже считаю человеком ХХ века и не претендую быть очень уж современным. В своем спектакле «Один день Ивана Денисовича» я читаю в финале строчки из Александра Кушнера: «С парохода сойти современности хорошо самому – До того, как по глупости или из ревности тебя мальчики сбросят с него». А еще есть как бы ответ Левитанского: «Все верно, милый друг. Но две жизни нам не жить. И есть восхода час и час захода. Но выбор есть. И дивная свобода в том выборе, где голову сложить». Александр Исаевич знал эту истину, где сложить голову…

– Лично вашу семью история ГУЛАГа коснулась?

– Нет, не сидел никто. Но я помню, как из лагерей возвращались знакомые родителей и приходили в наш дом. Я помню этот темный абажур, круглый стол. И меня выводили из комнаты. Это были тихие интеллигентные люди. И какая-то печать человеческого достоинства на них была. Я думаю, что их нутро лагерь так и не смог сломить – это было четко видно.
А еще я помню книги в нашей домашней библиотеке, где были чернилами закрашены имена Троцкого, Зиновьева и других политических деятелей, которые стали неугодны советской власти. Так родители «подстраховывались».

– Как произошло ваше знакомство с творчеством Солженицына?

– Это имя не нужно было открывать. Он появился сразу для всех после публикации «Одного дня Ивана Денисовича» в журнале «Новый мир» (это было как гром небесный). И я, прочитав это произведение, пережил потрясение, как и каждый читавший. А вот прошли годы, я снова читаю и говорю себе, что живу в одно время с великим классиком. Появилось ощущение, что есть писатель, с которым можно поговорить, посоветоваться. Но вот, увы, мы отмечаем его девятый день. И повесть его – из разряда тех книг, которые должны быть в домашней библиотеке.

– И все же как вы услышали это имя впервые?

– Когда появился Солженицын, обнаживший черноту сталинской эпохи, было ощущение, что именно он и есть герой россии, герой хрущевской «оттепели». До горбачевской перестройки с ее лозунгом «Партия, дай порулить!» было еще далеко. Мы и не предполагали, что Советский Союз однажды рухнет. Но небольшую надежду, что жизнь изменится, дал нам Александр Исаевич. Появилось чувство, что сейчас возникнет что-то новое... А там, «за поворотом». Тут надо потерпеть, а там уже столы накрыты и все будет по справедливости. Но когда 21 августа 1968 года танки вошли в Прагу, наши надежды на «социализм с человеческим лицом» рухнули.

– Как «Один день Ивана Денисовича» появился в вашем репертуаре?

– Совершенно неожиданно. В Библиотеке иностранной литературы проводился тематический вечер, где надо было почитать «Один день…». Мне сделали предложение, я сразу ответил: «Да». И этот вечер состоялся в Овальном зале. Там была Наталья Дмитриевна (супруга Солженицына. – «НИ»), и после спектакля мы больше часа беседовали с ней.

– Ей понравилась работа?

– Мне кажется, да. Потому что она и потом не раз приходила на спектакль. Ее советы были точны и правильны. Я ей сказал: «Если бы мы сейчас были на зачете по режиссуре у Захавы, нашего ректора Щукинского училища, он бы поставил вам зачет. Потому что очень точные и профессиональные были замечания». Например, она сказала мне: «У Шухова – тихое достоинство. И вы уж, Александр, при исполнении – меньше графики, но больше акварели».

– Говорят, что Солженицын не очень охотно соглашался на постановку своих произведений?

– Он не сразу разрешил нам снимать телеспектакль «Случай на станции Кочетовка». Долго велись переговоры. Это было в 2001 году. Но в итоге от него пришло разрешение, но с уточнением: «Хорошо, сокращайте. Но не дописывайте!» В день прощания этот спектакль показали по телевидению.

– При жизни Александр Исаевич видел эти спектакли?

– В последние годы редко выходил из дома, но, думаю, знал о них со слов Натальи Дмитриевны. Кроме семьи Солженицына, был еще один человек, которому я считал своим долгом показать эту работу. Это питерский режиссер Лев Додин. Мы долго договаривались о встрече. Наконец, я специально поехал в Питер, дождался окончания его репетиций и показал ему и актерам работу целиком. А потом мы с ним еще два часа разговаривали. Очень мудрые советы давал.

– Я знаю, что оформлял ваш спектакль Давид Боровский…

– Да, это последняя работа выдающегося сценографа. Признаться, я знал его колоссальную занятость, поэтому не ожидал, что у него найдется время оформить зал в Библиотеке иностранной литературы. Но ради спектакля по Солженицыну он отложил некоторые дела и – ночью! – приехал на встречу. В другое время просто не мог. Мы встретились с ним в Овальном зале, походили, все осмотрели. И он тут же придумал: «Давай рояль колючей проволокой обмотаем». Потом посмеялся и предложил другую метафору. На табуретке стоит бутылка от кефира и в ней как букет – три колючие проволоки. А за спиной актера – самое важное! – три на четыре метра карта ГУЛАГа. В театральной работе всегда нужен человек, которому ты доверяешь. Предполагалось, что мы приступим к репетициям, когда Давид вернется из поездки. В моей записной книжке стояли даты встречи с ним. Но, к сожалению, они совпали с поминками Давида. Сейчас я продолжаю работать с его сыном – Александром. Он уже был на репетициях у меня несколько раз, и на сердце у меня стало спокойнее.

Фото: ОЛЕГ ТРУШНИКОВ
shadow – Давид Боровский, если не ошибаюсь, был знаком с Солженицыным по работе над спектаклем «Шарашка» Театра на Таганке?

– Да, и он мне рассказывал, как накануне премьеры Солженицын встретил его за кулисами и аккуратно спросил: «Как ваше отчество?» А потом достал книгу и подписал учительским почерком. Давид с удовольствием показывал мне этот автограф. Кстати, в мае 2006 года автограф Солженицына появился и у меня. Наталья Дмитриевна передала мне книгу, на титульном листе которой Александр Исаевич написал: «Александру Георгиевичу Филиппенко – попутного ветра!»

– Как часто вы играете «Один день Ивана Денисовича»?

– Мы посоветовались (мы – это Наталья Дмитриевна, худрук театра «Практика» Эдуард Бояков и я) и решили, что его нужно играть по памятным датам. Таким, как 30 октября – День памяти политзаключенных, 13 февраля – высылка Солженицына из СССР (1974), 27 мая – возвращение в Россию (1994), 11 декабря – день рождения писателя. А еще я хотел 20 октября это произведение читать – день, когда в 1962 году Хрущев принял Твардовского и объявил о решении печатать повесть Солженицына. В тот же день Твардовский побежал на почту давать в Рязань телеграмму: «В 11-м номере будет!»

– Российские зрители не избалованы спектаклями по Солженицыну. Говорят, его произведения сложно читать со сцены…

– Да, это одна из причин. Подчас мне кажется, что «Один день…» я знаю наизусть. Но берешь книгу, чтобы повторить, как вдруг замечаешь новые абзацы, которые раньше тебе не были знакомы. Это феномен солженицынских текстов. Они для многоразового прочтения.

– А как публика реагирует на ваш спектакль?

– Вы знаете, как только спектакль появился в моем репертуаре, из разных городов стали звонить и приглашать на гастроли. Сейчас всем хочется услышать слово Солженицына. В прошлом году мне сделали предложение поехать в Пермскую область , где есть мемориальный музей-лагерь «Пермь-36». Там сидели все советские политические заключенные. Сегодня на его месте – единственный в России музей ГУЛАГа, где многое сохранилось в том виде, в каком было до войны. Там реальная пилорама, реальная зона, вышки, бараки и колючая проволока. Единственное новшество – это сборная сцена и зрительный зал. Там проходят диспуты, конференции, поют барды. Я читал «Один день…» в 2007 году. И они позвонили, попросили еще и в этом году исполнить. В этот раз зал снова был набит до отказа – полтысячи человек! И я с удивлением наблюдаю, насколько публика готова слушать Солженицына. Спектакль идет без антракта два часа десять минут: в зале сидят и старушки, и студенты, и школьники… В финальной сцене, когда последняя фраза прозвучала и играет музыка, высвечивается карта ГУЛАГа. Я всегда спускаюсь в зал и из зрительного зала смотрю на карту. Еще не было случая, чтобы публика оставалась на местах. Все встают и как при минуте молчания смотрят на карту. Пусть у нас в театре «Практика» в зале всего сто двадцать человек, но я точно знаю, что после спектакля четверть из них перечитают Солженицына, а не будут краткое содержание искать в Интернете.

– Подходили к вам люди, бывавшие в лагерях?

– Да. Память о ГУЛАГе жива в семьях, которых коснулся сталинский террор. Подходили тихо, как бы стесняясь этого. Подробнее и яснее надо говорить новому поколению в России о результатах тоталитарной системы... И снова последний аргумент из Солженицына: «Через робость нашу пусть каждый выберет – остается ли он сознательным слугой жизни, или пришла ему пора отряхнуться честным человеком, достойным уважения детей своих и современников!» – это цитата из «Одного дня...». Пусть каждый подумает, прежде чем выбирать. Все здесь сказано. И когда я читаю это произведение – делаю паузы и смотрю прямо в глаза зрителю. А иногда не могу это делать, поскольку горло схватывает. Прохожу быстро какие-то куски.

– Сейчас в Москве предполагают одной из улиц дать имя Солженицына. Но специально для этого придется изменить городской закон. Пока что, согласно закону, переименовывать улицы можно лишь через десять лет после смерти человека. На ваш взгляд, следует ли менять закон?

– Безусловно, это реальная поправка. Пусть уже нынче дети спрашивают у родителей: «А кто такой Солженицын?» Пусть это имя чаще будет на слуху. У нас в России любят убивать, травить, ссылать, потом возвращать, любить, восхвалять. Но Александр Исаевич не разрешил так банально поступать с собой и даже после возвращения в Россию вступил в полемику с властью. Чтобы закончить наш разговор, давайте возьмем цитату, которая скажет больше, чем мы все: «Мы так безнадежно расчеловечились, что за сегодняшнюю скромную кормушку отдадим все принципы, душу свою, все усилия наших предков, все возможности для потомков – только бы не расстроить своего утлого существования. Не осталось у нас ни твердости, ни гордости, ни сердечного жара. Мы даже всеобщей атомной смерти не боимся, третьей мировой войны не боимся (может, в щелочку спрячемся!), – мы только боимся шагов гражданского мужества! Нам только бы не оторваться от стада, не сделать шага в одиночку…»


Актер Александр ФИЛИППЕНКО родился 2 сентября 1944 года в Москве. В 1967 году окончил МФТИ по специальности "Быстротекущие процессы (теория взрыва)", в 1974 году – режиссерское отделение Театрального училища имени Щукина. С 1964 по 1969 год работал актером и режиссером эстрадной студии МГУ «Наш дом». С 1969 по 1975 год – актер Театра на Таганке. С 1975 по 1994 год – в Театре имени Евг. Вахтангова. С 1995 года - художественный руководитель литературного театра «Моно-Дуэт-Трио». Много играет на сценах разных московских театров, в том числе в антрепризах. В кино дебютировал в 1969 году в фильме «Я его невеста». С тех пор снялся в более чем 50 картинах, среди них – «Бумбараш» (1971), «Рожденная революцией» (1974), «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» (1982), «Торпедоносцы» (1983), «Мой друг Иван Лапшин» (1984), «Визит к Минотавру» (1987), «Убить Дракона» (1988), «Трудно быть богом» (1989), в сериале «Бедная Настя» (2003). В «Мастере и Маргарите» Юрия Кары (1994) сыграл Коровьева, а в одноименном сериале Владимира Бортко (2005) – Азазелло. Один из лучших эстрадных чтецов произведений Михаила Зощенко, Михаила Булгакова, Андрея Платонова, Аркадия Аверченко, Сергея Довлатова, Александра Солженицына. Народный артист России (2000), лауреат Государственной премии России (1999) за моноспектакль «Мертвые души».
ВИДЕО

Для просмотра необходимо установить Adobe Flash Player

Get Adobe Flash player

4мин. 50сек.



Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: