Вчера детей душили, душили…

Режиссер Кирилл Серебренников, объявивший, что на два года покидает театр, на прощание показал в МХТ пьесу Мартина Макдонаха «Человек-подушка». Главную роль писателя, в чьих рассказах разнообразно мучают детей, сыграл Анатолий Белый, нашедший, что этот духовный опыт был ему весьма полезен. В роли мучимых младенцев заняты реальные дети.

Поначалу постановку «Человек-подушка» в МХТ анонсировали как искрометную комедию с элементами черного юмора. Потом прозвучало другое определение: «философская драма». Назвать комедией историю, где родители еженощно издевались над старшим сыном, чтобы развить литературный дар младшего, – слишком сильная натяжка. К драме нарочито плохо скроенное, насквозь условное произведение Макдонаха, также имеет отношение отдаленное. Скромный авторский тезис о том, что ради литературы можно и нужно мучить младенцев, на «философские размышления» не тянет. Если быть точным, мхатовскую постановку «Человека-подушки» можно определить как своего рода моралите.

В «Человеке-подушке» действуют писатель с пачкой бумаг, следователь с пистолетом и следователь с пыточным электроаппаратом, родители с дрелью и железной палкой, окровавленные младенцы в белых рубашонках. Двое людей, сидящих по бокам сцены, на наших глазах усиливают и искажают сценические звуки: щелкают зажигалкой у микрофона, когда герой прикуривает, имитируют звук листающихся страниц. Аллегория по Кириллу Серебренникову работает, только когда она выражена с гипернатуралистической достоверностью. Если человека на сцене бьют – на лице остаются кровавые царапины. Если кого-то душат, то ноги болтаются на весу, а потом тело обмякает. Белое кафельное пространство сцены постепенно окрашивается кровью. В момент кульминации писателя убивают выстрелом в голову, а на стене остается кровавое пятно – все, что оставил в мире плохой писатель Катуриан. «Человек-подушка» – пожалуй, одна из лучших режиссерских работ Кирилла Серебренникова, его наиболее выстроенное, внятное, законченное высказывание.

Когда-то Достоевский уверял, что «гармония мира не стоит слезинки замученного ребенка». Популярный в этом сезоне Мартин Макдонах, решая дилемму «мучения ребенка или литературный текст», провозглашает решительный примат текста, независимо от его качества. Характерно, что Макдонах делает своего героя очень плохим писателем. Убив негодяев-родителей, его герой продолжает писать. И из четырехсот написанных им рассказов нам в ходе действия зачитывают вслух штук пять, где занудно описываются те или иные мучения младенцев: одному отрубили пальчики, другую накормили бритвой, третью распяли.

Анатолий Белый с пафосом читает тексты своего героя и замечательно играет святую убежденность графомана в ценности собственного творчества. Настоящий писатель может в себе сомневаться, может жечь собственные труды или забывать их в столе. Графоман готов пожертвовать жизнью (своей или чужой) ради каждой своей бессмысленной строки. Последний рассказ, где братец-дебил выражает свое полное согласие претерпеть все мучения, написан за две минуты до расстрела.

Сын уборщицы и рабочего, Макдонах, если верить его биографиям, имел трудное детство и до сих пор любит наполнять свои произведения расправами со старшими (родителей у него бьют кочергой, душат подушкой и т.д.) Не надо сильно углубляться в психоанализ, чтобы разгадать природу этой сублимации.

Три века назад люди искали в театре размышлений о греховном пути человека, о вине и покаянии. В начале века XXI их потомки созерцают окровавленные детские рубашечки и ломают голову над оправданием графомана. Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно…