Главная / Газета 17 Марта 2006 г. 00:00 / Культура

Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим)

Глава пятьдесят четвертая. Они пришли

ГЕННАДИЙ НОВОЖИЛОВ
ГЕННАДИЙ НОВОЖИЛОВ
shadow
«Нас никто не слышит?»

В коридоре института ко мне подошел Камил Икрамов и сказал: «Выйдем наружу, мне надо тебе кое-что сказать». О «стенах с ушами» я слышал давно, и все равно для меня было новостью, что есть темы, на которые можно говорить только снаружи.

Мы вышли во двор.

– Я вчера видел Лешку Трофимова, – так фамильярно Камил называл моего декана, встречаясь с ним за пределами института. – Лешка сказал, что за тобой следят.

– Кто?! – удивился я.

– Дурак, что ли?! – в свою очередь удивился Камил. – Они. Они приходили, расспрашивали Лешку о тебе.

На меня эта новость подействовала двояко. С одной стороны, я забеспокоился, с другой – несколько возгордился. Раз за мной следят, значит, я что-то собой представляю. Дня два я помнил об этом, оглядывался, надеясь заметить слежку. Ни разу не заметил, успокоился и забыл. Но вскоре они сами напомнили о себе.

Ранним утром в январе 59-го я, спавший в комнате, которую снимал на Сретенке, чтобы иметь возможность писать без помех, был разбужен громким истеричным стуком в дверь. Выглянув, увидел полуодетую хозяйку Людмилу Алексеевну.

– Володя, – сказала она встревоженно, – какой-то человек ломится с черного хода. Говорит, что он ваш товарищ.

Я снял эту комнату совсем недавно, никто не знал моего адреса, никакого товарища, который мог бы прийти ко мне ни с того ни сего, у меня не было.

Вместе с Людмилой Алексеевной я пошел к черному ходу. Три хозяйские собаки, вырвавшись в коридор, отчаянно лаяли.

– Кто там? – спросил я.

– Владимир Николаевич, – послышался из-за двери смущенный голос, – откройте, пожалуйста, я к вам на минутку.

Я заподозрил неладное. По имени-отчеству меня тогда еще не называли. Значит, надо открывать. Но вместо того чтобы пригласить незваного гостя пройти через парадный подъезд, мы с хозяйкой стали разгребать тамбур черного хода. Открыв дверь, увидели перед собой сравнительно молодого человека в очках, который сразу стал просить убрать собак.

– А кто вы такой и что вам нужно?

– Я сейчас вам все объясню.

Собак убрали, Людмила Алексеевна удалилась, мы остались в гостиной один на один.

– Что вам нужно? – спросил я его.

– Сейчас, сейчас я все объясню, – торопливо закивал он головой с большими залысинами. И шепотом поинтересовался: – Нас никто не слышит?

– Нас никто не слышит.

– А собачки не могут сюда опять ворваться?

– Нет, не могут. Они еще сами дверь открывать не научились.

– А, ну да, – снова закивал он головой, – дверь открывается вовнутрь... А нас никто не слышит?

– Я не знаю, – громко ответил я, – слышит нас кто или не слышит, но с вами шепотом разговаривать не собираюсь. Что вам нужно?

– Сейчас, сейчас... Сейчас я все объясню... Так вы думаете, что нас никто не слышит?..

Я до этого ни разу не сталкивался с сотрудниками КГБ, но теперь даже не сомневался в профессии моего гостя.

– Нет, нас никто не слышит.

– Очень хорошо, хорошо... Я вам верю, что нас никто не слышит... Я к вам пришел по поручению студенческого литературного общества.

– Что еще за общество?

– Просто студенческое общество. При... при... при Московском университете. Мы собираемся, читаем стихи, обсуждаем... Нас никто не слышит?

– И что же вы хотите от меня?

– А ничего, ничего. Ничего особенного. Просто хотели бы, чтобы вы у нас выступили. Мы читали ваши стихи в «Вечерней Москве», слушали ваше выступление в Измайловском парке. И вот мы хотели бы – нас никто не слышит? – вас пригласить.

– Когда?

– Прямо сейчас, сейчас.

– Прямо сейчас? – переспросил я. – В полдевятого утра? Ваши студенты, они, что же, по утрам не учатся?

– Ну, что вы, Владимир Николаевич, конечно, учатся. Но у нас есть наши общественники, которые хотели бы поговорить с вами предварительно... Нас никто не слышит?.. Может, мы пройдем? Это совсем рядом.

– А зачем я туда пойду?

Желая от него отвязаться, я неожиданно для себя сказал, что выступаю только за деньги, что было, конечно, чистым враньем.

– Как за деньги?! – опешил он. – Мы же студенческое общество, у нас нет никаких денег.

– Если нет, значит, нет, а я бесплатно не выступаю.

– Владимир Николаевич, как же так... Нас никто не слышит?.. Ну, как же так, за деньги?

Начался длинный бессмысленный торг, во время которого он никак не мог понять, почему я, студент и начинающий поэт, проявляю такую алчность. Мое пристрастие к деньгам, видимо, сбило его с толку, он даже перестал интересоваться, слышит ли нас кто-нибудь, и долго, но невразумительно настаивал на бесплатности моего выступления, хотя мог бы и согласиться, он ведь ничего не терял. Наконец мне этот разговор надоел, я встал, грубо предложил ему выйти и пошел к двери, чтобы ее открыть.

Преображение незваного гостя

– Подождите, подождите, – зашелестел он. – Владимир Николаевич, надеюсь, что нас никто не слышит. Я не совсем правильно представился. Сейчас я представлюсь иначе.

Он тут же преобразился. На его лице появилось выражение надменности и самодовольства. Он сунул руку в боковой карман.

– Не трудитесь, – сказал я ему. – Я и так вижу, кто вы такой.

На его лице смешались выражения боли и разочарования. Ему, видимо, казалось, что он очень артистично вел свою роль.

– Как вы догадались? – спросил он упавшим голосом.

– Я иногда читаю детективные книжки, и в них все сыщики похожи на вас.

Мои слова его покоробили. Он обиделся. Впоследствии, когда я получил возможность познакомиться с его коллегами, я заметил, что кагэбэшники в большинстве своем люди ущербные и потому очень обидчивы.

– Ну что ж, ну что ж, – протянул он разочарованно. – Догадались так догадались... Тогда пойдем, – предложил он, не то прося, не то приказывая.

– Пойдем, – согласился я.

Хотя я продолжал разговаривать с ним весьма непочтительно и насмешливо, но в этот момент ужасно испугался. Пожалуй, никогда я так не пугался – ни до, ни после. Я верил в свою звезду, но вместе с тем жил в ощущении, что со мной должно произойти что-то роковое, что помешает мне осуществиться. То ли обнаружится быстрая и неизлечимая болезнь, то ли я попаду под машину, то ли что-то еще.

Я был настоящим советским человеком. Советскость моя проявлялась в том, что, как, впрочем, подавляющее большинство людей, которых я встречал в своей жизни, я ненавидел словесную трескотню, избегал политзанятий, собраний, демонстраций, выборов и субботников, однако на рожон не лез. Я был тот пассивный член общества, от которого власть не ждет никогда для себя ни особенной пользы, ни большого вреда. Где бы я ни работал или ни служил, начальство знало, что никакой активности от меня ожидать нечего, и меня никогда не приглашали вступить в партию и не пытались завербовать в стукачи. Молодые люди, которые всерьез интересовались теорией коммунизма, погружались в труды Маркса, Ленина и Сталина, были для режима гораздо опаснее, и власть это, в конце концов, осознала. Человек, воспринимающий теорию всерьез, рано или поздно начинает ее сравнивать с практикой, вслед за чем отвергает или то, или другое, а затем и то, и другое. Человек же, не обольщенный теорией, к существующей практике относится как к привычному и неизбежному злу, к которому, однако, можно приспособиться. Моя советскость проявлялась еще и в том, что мое правосознание было равно нулю. Хотя с незваным гостем я говорил в ироническом, неприятном ему тоне, в главном я с ним вступил в негласное соглашение. Я испугался и вполне допускал, что меня сейчас уведут навсегда – «и никто не узнает, где могилка моя». Представления о том, что, не совершив никакого преступления, я имею право отказаться идти с ним, у меня тогда не было. Даже не взглянув на документы незваного гостя, я не оспаривал его права вести меня туда, куда он прикажет.

Прогулка на Лубянку

Когда мы вышли в коридор, там стояла хозяйка, уже одетая.

– Володя, – спросила она, стараясь не глядеть на гостя, как будто его вообще не было, – вы надолго уходите?

Повернувшись к нему, я спросил громко, не оставляя хозяйке сомнений в том, кто он:

– Я надолго ухожу?

– Нет, нет, что вы! – гость опять заговорил в как бы смущенном тоне. – Владимир Николаевич очень, очень скоро вернется.

Я думал, что на улице меня ждет «черный ворон», куда меня впихнут, заламывая руки. Никакого «ворона» не было, мой провожатый предложил мне прогуляться пешком. Это меня удивило, но я пошел.

Дорогой он разговаривал со мной уже не заискивающе, а снисходительно. Он спросил меня, почему я пишу такие грустные стихи, и я, понимая, что меня можно расстрелять уже за то, что я пишу грустно, стал возражать, что стихи мои содержат элементы внутреннего оптимизма. По его лицу я видел, что мои утверждения не кажутся ему убедительными. Он поглядывал на меня, как на заблудшего молодого человека, которого жаль, но придется все-таки расстрелять.

Мы шли очень долго какими-то кривыми переулками, и я насмешливо (во всяком случае, мне продолжало казаться, что я был насмешлив) спросил провожатого, не заблудились ли мы.

– Да, да, возможно, – сказал он с видимым беспокойством. – Да, возможно, мы заблудились... А впрочем, нет. Кажется, не заблудились.

И он указал на вывеску:

КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ПРИ СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР.

Продолжение следует



Глава пятьдесят третья. Мартин Иден и Ваня-дурачок

Опубликовано в номере «НИ» от 17 марта 2006 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: