Главная / Газета 25 Ноября 2005 г. 00:00 / Культура

Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим)

Глава тридцать девятая. Моя первая эмиграция

ГЕННАДИЙ НОВОЖИЛОВ
ГЕННАДИЙ НОВОЖИЛОВ
shadow
«Эй, вставай! Вали отсюда!»

Когда много лет спустя я слушал рассказы о невероятных трудностях первых месяцев эмигрантской жизни в Вене, Риме или Нью-Йорке, я только усмехался и спрашивал своих собеседников, не пробовали ли они когда-нибудь эмигрировать в Москву.

Для эмигрантов из провинции в столице не было сохнутов, хиасов, благотворительных фондов и ночлежек, зато была милиция, бдительно охранявшая вокзалы, парки, скверы и дворы от бродяг вроде меня. Стоило мне прикорнуть на заплеванном вокзальном полу или на садовой скамейке, как тут же меня тормошили, поднимали, подталкивали в спину со словами: «Эй, вставай! Вали отсюда! Не положено!» – а если я пытался «качать права», тащили в отделение, где предлагали покинуть столицу в 24 часа, поднося к носу кулак и обещая сделать инвалидом без видимых следов побоев.

Все стенды и заборы были оклеены объявлениями: требуются, требуются, требуются... Плотники, слесари, электрики, каменщики, маляры... Любая из этих профессий мне подошла бы, но в очередном отделе кадров встречали вопросом о прописке. После чего разводили руками.

Я шел опять в милицию, но не к дежурному, а в паспортный стол. Там не грубили, не подносили к носу кулак, но интересовались наличием справки с места работы. И опять пожимание плеч и разведение рук: очень жаль, но...

Без прописки нет работы. Без работы нет прописки.

Всю Москву обойдя, я передвинулся в ближнее Подмосковье, но и там та же песня: без работы не прописываем, без прописки не принимаем на работу. А еще и жить негде. Не помню, сколько дней мотался, грязный и сонный, питаясь одними пирожками, пока в какой-то из гостиниц на ВДНХ не сказали: «Есть одно место! Десять рублей в сутки!»

Десять рублей? Это я пока мог себе позволить. Притащил с вокзала чемодан. Вымылся в душе. Постирал рубашку, майку и трусы. Спал на кровати, на чистой простыне – тоже счастье, которое в полной мере можно ощутить, когда испытаешь его отсутствие.

Все бы хорошо, но капитал мой стал стремительно таять. А тут еще перед очередным выходом в город опять постирал рубашку, попросил у дежурной утюг. Рубашку погладил, утюг вернул. Вечером возвращаюсь из города, меня перехватывает администраторша:

– С вас штраф шестьдесят рублей!

– За что?

– Вы оставили горячий утюг на стекле, и оно раскололось.

– Не может этого быть. Я отдал утюг дежурной. Позовите дежурную.

– Ее нет, она сменилась.

Тут же появился милиционер. Подождите, говорю, дайте разобраться, но меня опять волокут в участок, а там – все по прежней схеме: «Вали отсюда! Не положено!»

Хорошо еще оставили непобитым и деньги не отняли.

Одно мужское полко-место

Заплатил шестьдесят рублей, осталось сто десять. Из гостиницы съехал, о возвращении домой не могло быть и речи. Не попытать ли счастья в Туле, Калуге, Владимире, Ярославле? На Казанском вокзале опять стал читать объявления. «Путевой машинной станции ПМС-12 требуются путевые рабочие. Одинокие обеспечиваются общежитием». Я уже тысячи подобных объявлений прочитал и знал, что во всех случаях под одинокими, которые обеспечивались, имелись в виду москвичи. Почему я решил, что в этом случае будет как-то не так, а иначе, не знаю. Должно быть, имело место наитие. Поехал по указанному адресу: платформа Панки. Там на ржавых, поросших травой запасных путях, между шпалами, стоял поезд: с десяток товарных вагонов-«телятников» и два пассажирских. И свершилось чудо, объяснимое тем, что ПМС эта самая была приписана к поселку Рыбное Рязанской области, а здесь находилась якобы в командировке. В ее задачу входил ремонт путей от Казанского вокзала до станции Раменское.

– В армии служил? – спросил начальник отдела кадров.

– Служил.

– Сколько лет?

– Четыре.

– Во флоте, что ли?

– В авиации. Во флоте служил бы пять.

– В тюрьме не сидел?

– Пока нет.

Кадровик подумал, вздохнул:

– Давай паспорт, военный билет и трудовую книжку.

Ушам своим не веря, я положил на стол то, другое и третье.

Кадровик полистал документы, подумал еще, макнул ручку в чернильницу и написал в трудовой книжке: «Принят на работу в качестве путевого рабочего». На клочке бумаги сотворил записку: «Коменданту общежития тов. Зубковой. Предоставить одно мужское полко-место».

Общежитием назывались те самые «телятники». Вагон делился на две половины с тамбуром посередине. Справа и слева узкие купе с четырьмя полками, отапливаемой дровами плитой и полочкой у окна вместо стола. В каждом таком купе размещались, естественно, четыре человека со всем своим имуществом, обычно помещавшимся в одном чемодане. Наши ИТР жили в таких же купе, но в пассажирских вагонах, там же помещалась и контора ПМС.

Если кто-то из рабочих женился, ему с его половиной давали полвагона, и для них это было пределом мечтаний. Девушка Лиза, вместе с которой мне пришлось трудиться (ничего другого между нами не было), время от времени интересовалась, не собираюсь ли я жениться. Я каждый раз говорил, что нет, еще рано, но Лиза возражала, что не рано. И мечтательно прибавляла: «А женатым полвагона дают!»

Arbeit macht frei

Пятнадцать из прожитых мною к тому времени двадцати четырех лет я занимался физическим трудом и много чего перепробовал, но такой тяжелой работы у меня еще не было.

Мы заменяли старые пути на новые, и главную работу делал путеукладчик, но потом начинался ручной труд. Шпалы, если читатель замечал, обычно лежат на гравии, то есть на некрупных камушках. Гравий сначала «грохочут» – сейчас, наверное, машинами, а тогда вручную. Обыкновенными деревенскими вилами подцепляют как можно больше камней и подбрасывают. Мелкие камушки просыпаются между зубьями, камушки покрупнее остаются на вилах. Ими засыпают проем между шпалами, а потом подбивают под шпалы простыми шпалоподбойками, то есть тупыми ломами – скучный, тяжелый, непродуктивный, кошмарный труд. Были у нас и электрические шпалоподбойки, но ими работать еще тяжелее, поэтому их доверяли только женщинам. Электрошпалоподбойка – это такой двухпудовый агрегат с железным языком. Работает как отбойный молоток – вибрирует, язык зарывается в гравий, гравий плотно утрамбовывается под шпалой. Я тогда гирю в 32 килограмма по нескольку раз одной рукой выжимал, но когда любопытства ради минут пять с этой штукой поработал, перетаскивая от шпалы к шпале, потом пальцы одной руки разгибал с помощью другой – сами не разгибались. Впрочем, они и так плохо разгибались. После работы мы плелись, обессиленные, к своим вагончикам. А надо было еще истопить печь, а для печи наколоть дров. Дровами служили старые шпалы, а топоров не было. Может быть, начальство сознательно нас ими не снабжало, потому что среди рабочих было много вышедших из тюрьмы уголовников. И шпалы мы расщепляли теми же ломиками, которыми долбили гравий.

Платили нам за работу, по мнению начальства, неплохо. К основному заработку (зависевшему от выполнения плана) добавляли 35 процентов «колесных» – и все равно даже на убогую еду не хватало. По ночам ходили воровать картошку с совхозного огорода. В общем, не жизнь, а каторга. Только немец мог сказать: «Arbeit macht frei» – «Работа делает свободным», а мне бы осенью и зимой 56-го такое в голову не пришло.

А счастье было так возможно...

Между прочим, останься я дома, жизнь могла пойти совсем по-другому.

В бытность мою инструктором исполкома серьезно заболел заврайторготделом, и мне предложили его временно и частично заменить. Обязанности мои на те несколько дней сводились к тому, чтобы проконтролировать поступившую на склад большую партию парфюмерии – чуть ли не вагон одеколонов и духов всех тогдашних сортов: «Шипр», «Огни Москвы», «Белая сирень», «Камелия» и прочие, включая «тройной одеколон», популярный среди советских алкоголиков.

Было очень много боя: стекло все-таки. Мне поручили проследить, чтобы завскладом количество боя не преувеличил, и с самим боем оригинальным способом распорядиться. Многие флаконы были не разбиты, а чуть треснуты. Возникло подозрение, что завскладом припрятал такие же пустые флаконы. Он духи из треснутых флаконов перельет в целые, продаст из-под полы и деньги положит себе в карман. Чтобы этого ни в коем случае не допустить, надо было все треснутые флаконы расколотить вдребезги, что и было под моим руководством проделано. Две работницы склада сначала лучшими духами щедро поливали себя и заодно меня (вечером в автобусе пассажиры от меня шарахались, видимо, принимая за любителя «тройного»), затем железными прутами расшибали вдребезги флаконы, запах распространялся на два квартала.

Завскладом, пожилой еврей, печально взирая на этот акт вандализма и не пытаясь меня остановить, говорил:

– Вы очень способный молодой человек, но не тем занимаетесь. Оставьте свой райисполком, поступайте на работу ко мне, я вас кое-чему научу.

Наверное, хотел научить меня, как делать деньги из битого стекла и тому подобного, но я не внял его советам.

Продолжение следует



Глава тридцать восьмая. Один и в одиночку

Опубликовано в номере «НИ» от 25 ноября 2005 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: