Главная / Газета 5 Августа 2005 г. 00:00 / Культура

Жизнь и необычайные приключения писателя Войновича (рассказанные им самим)

Глава двадцать третья. Среди шпионов и пьяниц

shadow
225 суток ареста

Наши преподаватели в школе авиамехаников были почти все капитаны и почти все алкоголики – думаю, что от безысходности. Образованные и способные люди, они были загнаны в... напрашивается слово «глушь», но военные городки, вроде Шпротавы, были глуше всякой глуши – чем-то вроде лагерных зон. Мы, солдаты, были совершенно бесправны, но наш срок, четыре года, пусть немалый, но все же с видимым концом. У них права были пошире наших, но тоже мизерные (жили они все на казарменном положении, без семей), а срок службы равен, как после отмены смертной казни, максимальному лагерному – 25 лет. Вот они и спивались, вот и застревали в своих капитанских званиях. Следующие чины – майор, подполковник, полковник – уже старшие офицеры. Чтобы одолеть первую ступень на этом отрезке карьеры, надо иметь подходящие анкетные данные и характеристики. А как пьющему получить хорошую характеристику? Законченным пьяницей не был, кажется, один преподаватель топографии капитан Рогожин, которого спасали больные почки. Но и он почему-то все время торчал в капитанах, об остальных и говорить нечего.

Только за время моей учебы в школе (чуть больше года) два капитана не стали майорами по одной и той же причине.

Друг капитана Рогожина Базанов одолел заветный барьер и сменил четыре маленькие звездочки на погонах с одним просветом на одну побольше с двумя просветами. Естественно, долгожданное событие достойно отметил. Что было дальше, рассказал нам на другое утро капитан Рогожин.

Представьте себе ситуацию. Начало занятий. Курсанты сидят за партами. В класс входит Рогожин, как всегда, в мятом форменном пиджаке со съехавшим набок ремнем, в фуражке засаленной и надвинутой на уши. Взмахом руки останавливает ефрейтора Сосика, вскочившего с рапортом, и говорит, заметно гундося:

– Здравствуйте. Начинаем урок топографии. Знаете, что случилось с моим другом майором Базановым? Не знаете. Майор Базанов отмечал вчера присвоение ему майорского звания. Сначала в кругу друзей, где я тоже присутствовал, потом продолжил отмечать в одиночку, потом решил отметить с официантками из офицерской столовой. Он с бутылкой водки пошел к ним в общежитие, они его не пускали, а он буянил. Они вызвали командира батальона подполковника Ковалева. Подполковник Ковалев прибыл на место происшествия и застал майора Базанова стоящим на лестнице, ведущей на второй этаж к девушкам. Подполковник Ковалев попросил майора Базанова не нарушать порядок. Майор Базанов, стоя на лестнице, послал подполковника Ковалева по матушке. Подполковник Ковалев обиделся и сказал: «Майор Базанов, я вам приказываю немедленно спуститься». Тогда майор Базанов сказал: «А я на твой приказ положил...», и сказал, что именно положил. Подполковник Ковалев сказал: «Майор Базанов, объявляю вам пять суток ареста». Майор Базанов сказал: «А пошел ты на...», и назвал ему известный адрес. «Майор Базанов, десять суток ареста!» Майор Базанов назвал второй адрес. «Майор Базанов, двадцать суток ареста!» Майор Базанов посылал подполковника Ковалева все дальше и дальше, а тот продолжал прибавлять количество суток, и когда прибыл вызванный караул, официантки насчитали двести двадцать пять суток...

Двести двадцать пять суток майор Базанов, конечно, не сидел, отсидел не больше пяти, но с гауптвахты вышел опять капитаном.

Другой капитан, Волков, был только представлен к очередному званию, но не получил его. Потому что, будучи дежурным по части, напился, ушел к себе в общежитие, где, вообразив, что он собака, сам себя привязал к кровати. На каждого, кто к нему приближался, он угрожающе рычал, а тому же подполковнику Ковалеву вцепился в сапог зубами. После чего, так и не став майором, был отправлен в Россию.

Шпионам честь не отдают

Вскоре по школе пронеслись слухи, что некоторые наши офицеры – причем все они были майорами – оказались американскими шпионами. Сначала один майор был разоблачен как шпион и исчез. Следующей на очереди стала майор медицинской службы женского пола. Эту шпионку я помнил. Высокая пышногрудая еврейка лет сорока, она мне издалека нравилась, и я, бывало, завидев ее, норовил пройти мимо и отдать ей честь, на что она благосклонно и с легкой улыбкой кивала. Вот сейчас пытаюсь вспомнить и не могу – был ли у нее какой-нибудь головной убор: пилотка, фуражка... нет, не помню. Кажется, была коса вокруг головы, как у нынешней украинской премьерши Юлии Тимошенко.

Между прочим, это был 1952 год. Борьба с космополитами, то есть евреями, достигла пика. Но я эту борьбу с арестом женщины-майора никак не связал. Я к советской власти относился уже с неприязнью, многим утверждениям официальной пропаганды не верил, но кое-что (особенно то, что прямо меня не касалось) принимал на веру без критики. Говорят, что поймали шпионов, значит, поймали. Почему я должен этому не верить?

Третьим шпионом был командир второй роты майор Сергуткин. Вообще-то у него была другая фамилия, «Сергуткина» он сам себе придумал на свою голову. Растолковывая курсантам суть того или иного положения устава, он делал это на конкретных примерах, и носителем примеров был вымышленный персонаж Сергуткин.

– Вот представьте, я вызываю к себе курсанта Сергуткина. Как Сергуткин должен подойти ко мне? Сергуткин должен подойти ко мне строевым шагом, остановиться в двух шагах от меня, отдать честь и доложить: «Товарищ майор, курсант Сергуткин по вашему приказанию прибыл».

В результате не вымышленного курсанта, а самого майора мы за глаза называли Сергуткиным. Так вот этот Сергуткин вдруг исчез. И прошел слух: Сергуткин тоже оказался шпионом. Когда я услышал об этом, даже особенно не удивился. Потому что Сергуткин был у нас уже не первым шпионом, но больше похож на шпиона, чем все другие. Шпионы, как их изображали наши карикатуристы, всегда ходили в темных очках. И Сергуткин ходил в таких же. Нагло ходил. Нарывался. Как будто этими очками хотел сказать, что он и в самом деле шпион. Но однажды, когда я уже совсем утвердился в мысли, что Сергуткин шпион, я встретил его живого и невредимого и в тех же темных очках по дороге в столовую. Я так удивился, что остановился и раскрыл рот, а Сергуткин тоже остановился и спросил:

– Товарищ курсант, вы почему не приветствуете старшего командира?

Я хотел пошутить и сказать, что шпионам честь не отдаю, но побоялся, что майор меня не поймет, и сказал:

– Виноват, исправлюсь.

Оказалось, майор Сергуткин просто был в отпуске, и слух о его шпионстве оказался ложным.

Зато как будто не ложным было сообщение наших командиров, что в польской школе-одиннадцатилетке, стоявшей напротив нашего КПП, половина преподавателей во главе с учителем физкультуры оказались тоже шпионами. Причем, что мне было особенно интересно, этого преподавателя я знал и даже разговаривал с ним. Однажды я как раз дежурил на КПП, когда пришел этот учитель и сказал, что желает встретиться с подполковником Ковалевым, чтобы договориться о проведении товарищеской встречи по волейболу. Пока он ждал Ковалева, мы с ним немного поговорили, но он у меня никакой военной тайны выведать не успел, только спросил: «Хорошая погода, не так ли?» И потом еще спросил, курю ли я. Поскольку факт моего курения тайны не составлял, я сказал: «Да, курю». Он угостил меня польской сигаретой, я сказал «спасибо», но сигарету положил за ухо, потому что курить на посту не имел права. Тем наше общение и завершилось – пришел дежурный по части и повел его к Ковалеву. Но через несколько дней, когда физкультурника и всю его шпионскую сеть загребли, я не без хвастовства рассказывал товарищам, что лично с этим шпионом общался.

Как я был патриотом и стал диссидентом

А в это время на нашей родине разворачивалась борьба с космополитами. Существом вопроса я заинтересовался, когда из письма мамы узнал, что ее уволили с работы в вечерней школе за то, что она еврейка. Формально ее обвинили не в еврействе, конечно, а в получении взятки. Взяткой назвали дамские часики, которые она приняла в подарок от выпускного класса. Я точно знал, что мать и отец совершенные бессребреники, мама бесконечно возилась со своими учениками, ни в коем случае ни с кого денег не брала, даже когда ей их предлагали. Я как раз ее бескорыстность не одобрял. Ее собственный сын остался недоучкой, у маленькой дочери не было лишней игрушки, а она, тратя все время на учеников, приходила в ужас, когда ей предлагали за это что-нибудь заплатить. Она когда-то окончила с отличием институт, математику любила до самозабвения, решала сложнейшие задачи и была выдающимся преподавателем. Оставшись без работы, когда уж совсем подперло, она стала заниматься репетиторством с наиболее способными учениками и натаскивала их так, что они, если не были евреями, поступали в самые престижные московские вузы. Это были дети вполне обеспеченных родителей, готовых платить приличную цену, но мать брала половину и при этом краснела, как будто ей платили за что-то нехорошее.

Так вот, когда ее уволили, я задумался о том, что происходит в стране, стал заглядывать в газеты и заметил, что в них очень много пишут о каких-то космополитах и у космополитов этих у всех фамилии неславянского звучания. Я понял, что идет кампания травли именно евреев, и моя мать оказалась жертвой этой кампании. В то время я был, если хотите знать, патриотом. В самом точном значении слова. Будучи человеком недисциплинированным, я все-таки считал себя обязанным защищать родину в мирное время, а если придется, и в немирное. Но, узнав об увольнении матери, я задумался: почему я должен защищать это государство, если оно ведет нацистскую политику? И тогда однажды ночью я написал свое первое диссидентское письмо, в котором объявлял, что отказываюсь служить в армии государства, где мою мать преследуют за то, что она еврейка.

Нет сомнений, что если бы я это письмо отправил куда бы то ни было, мои теперешние воспоминания оказались более драматичными. Если вообще было бы сегодня кому чего вспоминать. Но я письмо не отправил. Подумав и представив, что со мной будет, если я это письмо отправлю, я поступил благоразумно: изорвал письмо в клочья и спустил в уборную.

Дядя генерал

Кстати сказать, я до этого писал много писем начальству, но по другому поводу. Я обращался к разным генералам авиации, известным и неизвестным, с просьбой разрешить мне поступить в летное училище, обещая одновременно доучиться в вечерней школе. Известные генералы – Николай Каманин и Василий Сталин – мне не ответили, а неизвестные иногда отвечали. Один, фамилию которого я не помню, даже два письма личных мне прислал. Выражал сочувствие, но утверждал, что без аттестата поступить в училище невозможно.

Почту, приходившую в роту, почтальон оставлял на тумбочке дневального. Письмо от генерала увидел наш старлей Потапов. Спросил меня, уж не родственник ли мне этот генерал. Я сказал: «Дядя». Но потом признался, что пошутил.

Продолжение следует



Глава двадцать вторая. Школа тупости

Опубликовано в номере «НИ» от 5 августа 2005 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: