Главная / Газета 8 Сентября 2004 г. 00:00 / Культура

Призраки самураев

В Московском доме фотографии открылась экспозиция уникальных фоторабот японских мастеров конца XIX века

СЕРГЕЙ СОЛОВЬЕВ

Московский дом фотографии решил сделать передышку в своем освоении Запада и переключился на восточную экзотику. Весь третий этаж МДФ со вчерашнего дня занят старой японской фотографией 1890-х годов. Эта небольшая выставка по своей художественной ценности стоит сотни модных московских фотоэкспозиций.

По традиции японская фотография слегка раскрашивается акварелью.
По традиции японская фотография слегка раскрашивается акварелью.
shadow
Переходя от одного альбомного снимка с видом Фудзиямы к другому – с видом сада ирисов, ощущаешь себя Ван Гогом или Моне, открывшими в 80-е годы XIX века японские гравюры, веера, кимоно и прочие прелести страны, категорически закрытой для Запада вплоть до 1859 года. На фоне работ японцев тех времен европейская живопись казалась аляповатым нагромождением мазков, распутной куртизанкой под руку с пьяным богомазом. Японская фотография с самого момента своего рождения (первые снимки появились в альбомах английских путешественников) впитала всю ритуальность и аскетизм островного искусства. Снимки торговцев и швей, чайных церемоний, гейш на прогулке раскрашены акварельными красками и больше напоминают палехские шкатулки, чем реальные фото.

Большинство из представленных раритетных снимков кажутся рекламными снимками, демонстрирующими волшебные прелести Страны восходящего солнца. Видимо, от них и идет особо трепетное отношение японцев к туристическим кадрам: еще в 1887 году они поняли, что видовая фотография подобна хорошей картине, и лучшие авторские негативы тогда стали регистрировать в Министерстве внутренних дел как произведения искусства. Но даже принимая во внимание слащавость большинства фотографий (добрая половина пейзажей словно спрыгнула с некогда популярных фотообоев: водопады и парусники), не перестаешь ощущать в них что-то категорически недоступное европейцам. Буддийская отстраненность и синтоисская созерцательность: примерно так буддистские учителя описывали райские пределы – человек становится частью пейзажа, еще одним
shadow цветком в узоре на горе Фудзи. Можно перевернуть ту же метафору и сказать, что из японской фотографии совершенно выхолощена жизнь: «суета сует», которая составляет суть европейских снимков и от которой в конце концов произошло европейское кино. Японская фотография – это сплошь рощи и города мертвецов, двигающихся будто сомнамбулы меж розовых сакур.

У критиков до сих пор есть большое искушение заявить, что японские открытки начала ХХ века – это тупиковая ветвь фотографии. В то время как Запад осваивал движение и моментальность кадра (откуда потом и возникли наши Родченко с Эйзенштейном), Восток продолжал видеть в камере еще один инструмент каллиграфии – новый символ в ряду других, ему подобных. Японские снимки оказались между гравюрой и иероглифом: в них не найдешь ни одного яркого чувства. Они рано канонизировали сюжеты и персонажей. Не чета журналистским фото сегодняшнего дня. Здесь, по завещанию Блока, «удалены случайные черты». В итоге японская фотография особенно нравится сумасшедшим (типа Ван Гога), эстетам, а также любителям китчевых ковриков и ярких компьютерных заставок с горами и морями на заднем плане.


Опубликовано в номере «НИ» от 8 сентября 2004 г.


Актуально


Регионы


Новости дня

Наверх
Читайте наши новости в соцсетях!

Подписаться на новости: